ошибкой? — спросил Станислав.
— Я не настаиваю, как видишь. Я советуюсь. Что же ты предлагаешь? — Поднял бровь Карпенко.
— «Ветер» у нас по картотеке проходит…
— Все, что есть в картотеке, внесено туда по моим данным. «Ветра» последний раз я нащупал в 1945 году, когда банды начали прорываться от нас в Чехословакию. Я его видел так же близко, как сейчас тебя. Но и в тот раз он ушел. Спустя месяц, канадская радиостанция по заказу организации братства украинцев-католиков, входящих в знаменитый комитет украинцев Канады, в одной из воскресных передач транслировала молебен по «убиенному большевиками» генералу «Ветру».
— Так ты считаешь, что он мертв?
— Я, Стась, сейчас ничего не хочу считать, покуда не поговорю с этим объявившимся Шпаком.
— Как знаешь, — Лосько пожал плечами и вышел.
На следующий день позвонил оперативный дежурный по Управлению и доложил, что маляр ремстройконторы Любомир Шпак прибыл. Игорь попросил дежурного направить Шпака к нему.
В кабинет вошел черноволосый, средних лет мужчина. Обветренное красное лицо, как и брезентовая куртка, были забрызганы белилами. Карпенко заметил, что от двери к столу маляр шел твердой, уверенной походкой. Подполковник поднялся из-за стола и взглянул на посетителя. Ни тени смущения или признаков волнения, свойственных иногда тем, кто приходит сюда впервые с какой-то тревогой или сомнением, он не заметил в лице Шпака. Тот молча стал перед столом, положил свои грубые, красные от едких растворов, большие руки на спинку стула. Вместо обычного «здравствуйте» он кивнул головой и, не сводя глаз с лица Карпенко, произнес:
— Я пришел по вызову.
— Это я вас вызывал, — ответил Карпенко. — Я бы хотел, чтобы вы повторили весь ваш вчерашний рассказ.
Маляр недоверчиво посмотрел на своего молодого собеседника в сером спортивном костюме и нахмурился. Видимо, его что-то удерживало, но потом широким движением руки он подхватил стул, сел и, вздохнув, сказал:
— Добре.
Сел и Карпенко.
— День назад я встретил возле ресторана «Закарпатье», где мы работаем, бывшего члена Центрального провода ОУН, генерал-хорунжего «Ветра». Он сел в такси с девушкой и уехал. Такси номер 43-12.
— А вы, товарищ, уверены в этом, вы не обознались?
— Я так же уверен в этом, как и в том, что моя настоящая фамилия не Шпак и что я вам, на жаль, не «товарищ».
— Давайте прямо условимся, если уж вы сами решили, что мы с вами не товарищи, называйте меня гражданином. По званию я подполковник. — Карпенко глянул в глаза собеседнику.
— Добре, — согласился тот, пряча под стол свои потрескавшиеся руки. — Только, гражданин подполковник, лучше вам позвать кого. Сами все не запишете. Я буду говорить много.
Игорь позвонил в секретариат Управления и вызвал стенографистку. В ожидании ее он заглянул в крупное волевое лицо маляра испросил еще раз:
— А не могли вы все-таки ошибиться? Может быть, это был не «Ветер»?
«Шпак» поднял левую бровь, и Карпенко увидел в большом карем глазу вздрогнувший огонек гнева.
— Если бы я был слепым и прошло еще сто лет, то и тогда бы я узнал его. По одному дыханию, — маляр судорожно сцепил свои могучие кисти, хрустнул пальцами, наклонился, придвинувшись к столу, и сбоку посмотрел на Карпенко.
Постучавшись, вошла молоденькая стенографистка и скромно уселась за маленький столик, где разложила несколько отточенных карандашей и стопку линованной бумаги.
— Еще лет пять-шесть назад, — начал «Шпак». — я бы не пришел сюда. Встретив «Ветра», я через полчаса позвонил бы вам, чтобы сказать, где лежит труп этого пса. Вы спрашиваете, знаю ли я «Ветра»? Имени, которым нарекли его при крещении, верно, не знали и многие центральные «проводники». У руководства командующий войсковой группой УПА «Карпаты» генерал-хорунжий «Ветер» назывался Павлом Онацким. Но это была брехня. Ведь мы, прошу вас, знали почти все военное начальство ОУН, а про такого не слыхали. Появился он в сорок четвертом году у нас — будто бы пришел из госпиталя. Прислали на место убитого «Сичевого». Был я у него близким помощником. Фамилия моя не Шпак, а Когут. Любомир Когут. Оуновская кличка «Гетман». Нам без попа давали разные клички, как собакам. Отец мой имел поле. На нем хоть жито сей, хоть слезы: одной ногой станешь — другую уже некуда поставить. — Когут сделал паузу и полез в карман за спичками. Карпенко протянул ему коробок. Тот взял и быстро прикурил сигарету, сочно затянулся и через широкие ноздри выпустил дым. Нижнее веко у него дернулось, а под красной кожей на щеках перекатились желваки. Он продолжал.
— Всю жизнь отец мечтал разбогатеть. В 1931 году ему повезло: вуйко мой, старший брат отца, попал с телегой под лед. Осталась после него хата и небагато в хате. Вот какое это везение было. Все же мы купили вторую корову, лошадь, а меня послали в частную гимназию. В «паны» отдали. Трудная эта была наука. Даже вылаяться по-украински и то нельзя. Все по-польски. Сколько злобы в душе собралось! А куда ее денешь? Искали мы правды, слушали, как пана-бога, всех, кто за самостийну Украину вставал. Так, прошу вас, обращали нас в новую веру. Вступил и я в 1938 году в ОУН. А в 1939 году пришла Красная Армия. Не успели мы разобраться, где полынь, а где жито, как началась война. Руководство ОУН дало лозунг: на борьбу с немцем-захватчиком, за свободную Украину. Да смешное дело: наши проводники не спешили вести нас в бой. То формировали курени, то удобного часа ждали. А народ в лесах кипеть начал: немцы жгли и грабили наши семьи, оставшиеся в селах, а мы отсиживаемся. Наконец, несколько отрядов были брошены в бой против крестьян-поляков. «Тылы очищать» — называлось. — Когут грустно улыбнулся и посмотрел в глаза Карпенко, словно проверяя: верит тот ему или нет, стоит ли дальше рассказывать равнодушному человеку о том, что, как мозоль на сердце, давит уже много лет. Но в глазах Игоря он уловил теплое, подкупающее внимание. Оно скорее относилось не к самому рассказчику, а к тем простым обманутым людям, о которых он повествовал. Но Когут этого не понял. Притушив красным потрескавшимся пальцем окурок, он снова заговорил.
— В то время я командовал «четой» — взводом. Однажды чутка дошла, что в ближнем селе эсэсовцы угоняют народ в Германию. Собрал я лучших хлопцев и туда. Охрану перебил, а людей по домам. Возвращаюсь в курень героем, а меня уже приказом к расстрелу наметили. Так, прошу вас, и написали: «за нарушение военной дисциплины и ненужное кровопролитие…» Но не расстреляли: за молодость и прошлые заслуги помиловали. Только разжаловали в рядовые да продержали месяц в затопленном схроне.
