class="p1">Карпенко, слушая рассказ черноволосого человека с крепкими красными руками, обветренным лицом, думал, какой была бы их встреча лет десять назад? В каком-нибудь лесное урочище он Когута или Когут его резанул бы из автомата и весь разговор. Что же привело его сюда? Понимание ненужности борьбы, которой он посвятил много лет, или желание просто выторговать себе, этой явкой с повинной спокойную жизнь в дальнейшем? Почему он пришел именно сегодня, а не год, два, три назад? Когут излагает только факты. Речь его спокойна, словно он читает вслух книгу. Он вспоминает день за днем, год за годом свою жизнь, он еще не знает ее конца, так как пришел в этот дом, к этому молодому подполковнику, как преступник. Он вспоминает о том, что в 1944 году, когда Советская Армия погнала немцев с Западной Украины, руководство ОУН отдало приказ начать жестокую войну против… Советов. К тому времени за многие дела он был произведен в куренные.
— Командовал я пробивным куренем, по-вашему — ударным батальоном. И вот прибыл новый командующий Павло Онацкий-«Ветер». В первый же день он собрал всех куренных и сказал, что с поляками немцы покончили, теперь с божьей помощью мы должны очистить галицийскую землю от всех, кого кликали и кто сам пришел. «Москалей, — говорит, — гнать надо». Он умел добре вязать слова, песья кровь! К рождеству вернулся из русской армии мой старший брат Стефко. Ушел он с вами в сорок первом. Вернулся без руки, дослужился до офицера. Эх, какой это был человек! Я к нему с детства, как к отцу, сердцем присох. Верного ума человек был. Стали мне передавать, что Стефан народ против нас поднимает, отговаривает односельчан продукты и фураж поставлять нам. Не верил я. Однажды вызвал меня «Ветер» и говорит: «Ты храбрый и заслуженный у нас человек, а брат твой ведет себя негоже. Сходи к нему, поговори. Скажи, что самое время нам теперь вместе быть, а он в чужую бричку запрягся и тянет. Как бы не надорвался». Я и пошел с этим поручением к Стефану. Не гадал я тогда, что любимый брат мог думать не так, как я. Встретились мы как братья, а расстались врагами. И всего на прощанье сказал он мне: «дурак». Ушел я от него смутный. Брат остался дома, а я, как волк, — в лес. Всю дорогу иду и думаю, кто же не в тот голос поет, я или Стефко.
И опять Когут недоверчиво вскинул глаза на Карпенко: верит тот ему или нет.
— Я, гражданин подполковник, не к попу пришел, а к вам. Так что руки не прячу: кровь есть, присохла — и так, что сразу не отмоешь. Но говорю, как на духу. В марте сорок пятого года на благовещенье послал меня «Ветер» еще раз к Стефану, чтобы предупредил брата: он весь район против нас поднял. Стефко выслушал меня и выгнал. Через неделю ушел я со своим куренем за сто верст, а когда вернулся, мне на ухо и шепнули, что по наказу «Ветра» брат мой Стефко убит. Пробили ему грудь в двух местах проволокой, а на спине узлом ее закрутили и привезли еще живого в схрон. Пытал его сам кат «Ветер». То, прошу вас, брехня, что в войне брат брата не знает. Взял я автомат и к «Ветру», а его нет. Ушел с главной группой к границе. Ушел, песья кровь, за день до того, как я вернулся. Искал я его месяц. Добрую смерть ему за это время придумал. Осталось от моего куреня шесть боевиков. Немытые и голодные, мы облазили все черные углы Вороньего леса, а «Ветра» не нашли. Так я еще пожил в лесах полгода. Трое моих товарищей ушли к Советам с повинной, двое попрощались и до чешского кордону пошли, а один помер от чахотки: не выдержал волчьей жизни. Так я остался один. Достал документы на имя Шпака и переехал сюда. Женился. Долго жил надеждой встретить «Ветра». Ночами все просил бога, чтобы приснился мне этот кат: боялся, что забуду его собачью морду. Убил бы я его. И вот вчера встретил.
— Почему же не убили?
— Это вышло б только за брата. А теперь я хочу за всех! И за ваших и за наших. Не все при старой бороде старый разум. — Когут выпрямился и спокойно встретил внимательный взгляд Карпенко. — Вот и пришел к вам, гражданин подполковник.
— А почему не раньше?
Когут не ответил. Что говорить о давних думах? Зачем знать этому молодому подполковнику, что у него, Любомира Когута, растет сын Стефан, а фамилию носит чужую — Шпак. Зачем знать кому-то, что на Доске почета в ремконторе висит портрет хорошего маляра Любомира Когута, а подпись под портретом — Шпак. Поймет ли этот подполковник, что значит жить и бояться своей фамилии. Поймет ли он, наконец, каким трудным путем пришел Когут с повинной.
Достав из сейфа черный конверт, в котором обычно хранят фотобумагу, Игорь вынул оттуда десятка полтора фотографий, разложил их на столе веером и предложил Когуту:
— Посмотрите-ка внимательно, может встретите здесь своего «приятеля».
Красными потрескавшимися пальцами маляр начал перебирать фотографии.
— Вот он, — широкой ладонью Когут накрыл один из фотоснимков.
— Да, это он, — подтвердил Карпенко и глянул куда-то поверх головы Когута.
Маляр просидел у Карпенко еще час. Стенографистка уже ушла. Игорь записывал в блокнот ответы на последние вопросы.
Наконец, он встал и обратился к Когуту:
— Вот, что… — Карпенко помедлил, — товарищ Когут. Как жить дальше, вы, очевидно, уже решили. Вам нужно получить паспорт на свою фамилию. Будут некоторые формальные зацепки. Но я вам помогу.
Когут сидел. Голова его опустилась. Карпенко увидел на его тугой мускулистой шее маленькие капли пота. Во всей позе маляра ощущалась расслабленность и покой.
Они просидели еще минут пятнадцать. Карпенко установил подробности встречи Когута с «Ветрам». То, что маляр не бросился преследовать бывшего генерал-хорунжего, отчасти было неплохо: тот мог обнаружить преследование и принять какие-то меры. Но не было никакой уверенности в том, что пребывание «Ветра» в Вышгороде продлилось еще хотя бы на час после того, как он был замечен маляром. И все же Игорь и Когут предусмотрительно обсудили действия маляра на случай, если тот опять повстречает своего давнего недруга.
Сообщение Когута ошеломило сдержанного и уравновешенного Карпенко. А может быть, маляр все-таки обознался?
В раздумье над сообщением Когута Карпенко еще долго сидел в кабинете. И вдруг понял совершенно отчетливо, что он и Лосько топтались вокруг простой до наивности мысли и не ухватились
