и я возвращу его вам для передачи по назначению. С вашими красноармейцами ничего не случится, и они вместе с вами будут благополучно доставлены в областной центр. Согласны? От вас я возьму только небольшую расписку и все. Да, кстати, Алексей Петрович, не помните ли вы Карла Штольца, у которого в 1928 году, будучи еще низовым работником ОГПУ, вы делали обыск? В акте описи имущества было записано много разных вещей, но там не значилось почему-то ста десятирублевых золотых монет царской чеканки. Вы, Алексей Петрович, тогда, с согласия Штольца, предпочли взять эти монеты себе на память и не поднимать из-за такого пустяка шум. Помните? Штольц был вскоре освобожден из-за отсутствия улик — улики вы употребили на свои бытовые нужды. Потом Штольц куда-то исчез, но я недавно встретил его в Берлине. Он жив и здоров. Когда он узнал, что я еду в Россию, он сказал мне: «Может быть, встретите Никольского Алексея Петровича — передайте ему мои наилучшие пожелания». Вот видите, какое удачное совпадение: мы встретились, и я смог выполнить поручение моего друга Штольца. Да, совсем забыл вам сообщить одну неприятность: ваша машина с личными вещами — так кажется именуется у вас движимое имущество — попала под бомбежку; я сам видел ее останки. Но это дело можно поправить. Вот здесь 10 тысяч рублей. Из уважения к старому знакомому моего друга Штольца я выдаю вам единовременное безвозвратное пособие. Вот расписка, прошу.
И Никольский дрожащей рукой подписал бумажку.
Так он был завербован. К его счастью, у Ягвица были свои планы использования лейтенанта, а этим планам в те годы не суждено было осуществиться. Случилось так, что Ягвиц не доложил своему начальству о вербовке Никольского, и тот через несколько лет успокоил себя мыслью, что Ягвиц погиб, а о разговоре в «эмке», несшейся по шоссе, больше никому не было известно.
Но вот, спустя почти пятнадцать лет, Никольский получил письмо «старого знакомого по жарким июньским боям 1941 года под Вишнеполем». Это письмо нашло капитана милиции Никольского далеко от места его первой встречи с красивым «майором-связистом». «Майор» приглашал Никольского перевестись в Карпаты или куда-нибудь поближе, где они, «старые фронтовые друзья», наконец-то смогут осуществить свою давнишнюю мечту — поселиться со своими семьями где-нибудь в живописном городке вблизи полюбившихся им когда-то Карпат». «Майор» настоятельно советовал Никольскому перейти в железнодорожную милицию «и сделать это как можно скорее, пока имеются здесь, у нас, вакансии».
За эти годы Никольский сильно изменился. Постарел, обрюзг.
…Алексей Петрович Никольский, сидя в своем новом служебном кабинете в Вышгородском отделе железнодорожной милиции, вспомнил и более поздние события: недельной давности.
…С утра от Никольского несло спиртом. В одном из стопачинских буфетов недалеко от вокзала они сели за столик у двери, и Ягвиц заказал сто пятьдесят водки, бутылку пива, закуску и лимонад.
Водку и пиво он придвинул к себе, а Никольскому налил лимонада. Капитан изумленно поднял мохнатые брови.
— Ваше здоровье! — усмехнулся Ягвиц и залпом выпил водку. С аппетитом закусывая свежим салатом и колбасой, он говорил с апломбом молодого врача:
— Вы безусловно правы — вам пить вредно, Алексей Петрович. И раз уже решили бросить, то лучше делать это сразу.
— Да я не… — пытался возразить капитан.
Ягвиц не дал ему высказаться.
— Нет, нет! Вы же твердо решили больше не пить — надо держать слово. — И, наклонившись к нему, Ягвиц с обворожительной улыбкой тихо добавил, — если вы впредь выпьете хотя бы 50 граммов, то это будет последняя выпивка в вашей жизни. — И тут же, откинувшись, громко захохотал и подмигнул Никольскому. — Вот какие бывают истории, Алексей Петрович!
В этот утренний час в буфете, кроме них, никого не было. Продавщица со двора принимала товар, и в кладовой, позади стойки, слышался шум передвигаемых ящиков.
Ягвиц щелкнул пальцем по маленьким звездочкам на серебряном погоне Никольского.
— Я бы не сказал, Алексей Петрович, что за минувшие пятнадцать лет вы сделали бешеную карьеру. В начале войны вы были лейтенантом госбезопасности, а это звание в то время, насколько мне помнится, соответствовало чину капитана в армии. Да, спиритус вини погубил многих великих людей. Он погубил и ваш талант, Алексей Петрович. Скажем, в такой благодатной стране, как Америка, человек, который еще в 1928 году умел ловко экспроприировать ценности у частных лиц, в настоящее время уже обладал бы крупной недвижимостью, заседал в сенате и состоял бы постоянным членом правления многих акционерных обществ. Но я хорошо понимаю, что чрезвычайно неблагоприятные обстоятельства мешали развернуться вашему гению в этой примитивной стране. Вы запили от огорчения. Это удел всех гениальных людей, не понятых современниками.
— Я не такой уж отпетый, каким вы меня считаете. Вы в 1941 году спровоцировали меня, и это…
— И это, — подхватил Ягвиц, — только один из эпизодов вашей второй, не зафиксированной в официальных анкетах биографии. Вы готовы уже обвинить меня в том, что я — сам Мефистофель, что я толкнул вас на скользкий и опасный путь. Нет, Алексей Петрович, это ваш беспокойный гений привел вас ко мне. Я уже не вспоминаю о нашем общем старом знакомом Штольце. Но фабрикация ложных обвинений на честных людей во время вашей работы следователем в Горнозаводске, взятки, которые вы брали за освобождение по сути дела уже оправданных людей — в этом-то я же не виноват. Удивляюсь только одному, дорогой Алексей Петрович, как вы с такими гениальными способностями до сих пор находитесь на свободе. Конечно, здесь вам не дали размахнуться, но все же… Ну, хорошо. Вечер воспоминаний окончен. Я вижу, что вы не особенно рады встрече со мною. Более того, уверен, что если бы я сейчас подавился этим огурцом, вы не побежали бы за врачом и, конечно, не стали бы делать мне искусственное дыхание. Но я прощаю эту неприязнь ко мне. Я даже готов помочь вам — насколько это возможно наверстать упущенное. Имею в виду вашу карьеру. Я думаю, что место помощника начальника линейного отдела милиции на такой станции как Вышгород просто создано для вас. Сегодня же подайте начальству рапорт о переводе вас в Вышгород, скажем, в связи с болезнью и невозможностью проживания во влажном климате.
— Меня не переведут, — угрюмо возразил Никольский.
— Ей-богу, вы пессимист, Алексей Петрович! Почему же не переведут? Пить вы уже бросили с сегодняшнего дня. Стаж работы у вас, слава богу, большой, и вы очень хороший оперативный работник. В этом, например, ваше начальство сможет легко убедиться, завтра или послезавтра, когда вы обезвредите группу диверсантов, пытавшихся взорвать железнодорожный мост. Причем, вы захватите их на
