class="p1">Ягвиц-Массальский видел, что Андрей начал пьянеть. Вчерашняя выпивка, разбавленная сейчас коньяком, ударила в затуманенную бессонницей голову Чеканова. Он никак не мог попасть рукой в карман брюк. Наконец извлек оттуда портсигар и попытался открыть его непослушными, срывавшимися с замочной кнопки пальцами.
Массальский с улыбкой протянул ему свой:
— Закуривай.
— Тяжелый какой, — икнув, заметил Чеканов.
— Серебряный, литой, — с той же улыбкой сказал Ягвиц. — Фронтовой трофей.
— Мой тоже серебряный, — гордо похвалился Чеканов. — Только поменьше.
— Покажи. Приличная вещь. Давай «махнем», — предложил Ягвиц, продолжая рассматривать портсигар Чеканова. — На дружбу! Не понравится — в Москве возвращу.
— Давай-а-а-й, — согласился Андрей.
И они обменялись портсигарами. У Ягвица перекосило рот, когда он увидел, как Чеканов съедает кусок за куском без сахара лимон…
* * *
Только в десять вечера Ягвиц-Массальский вернулся к Лучко. Он ходил по городу, заглянул в кино, потом поужинал в привокзальном буфете. Сидеть в комнате он не мог.
Саши не было дома: улетел во Львов. Дверь Массальскому открыла Анечка. Она уже ложилась спать, когда он позвонил. Смущенно кутаясь в халатик, из которого она уже выросла, девушка покраснела и опустила глаза: взгляд Массальского скользнул по ее загорелым, высоко открытым ногам. Но, как всегда, он приветливо улыбнулся, пообещал разбудить ее завтра на дежурство и прошел в свою комнату, где на тахте была заботливо приготовлена постель.
Массальский осторожно прошел через столовую на балкон. Медленно покуривая, он отдался обычным перед сном мыслям: анализировал минувшие события.
Он отлично понимал, что чекисты о чем-то осведомлены: провал «Глухонемого», Яремы. Коломийчука, которого поневоле пришлось убрать. И только ему, Ягвицу, удалось прошмыгнуть. Он не строил иллюзий на счет того, что его не ищут. Он только был уверен, что идет впереди советской контрразведки во времени. Ход, которым Ягвиц рассчитывал завершить свою миссию на советской земле, — Никольский оказался уже ненужным. Все решилось за последние сутки по-другому. Делегация летит завтра. Будет это выглядеть, очевидно, так. Днем группа машин под приветственные возгласы жителей города — здесь уж так принято — помчится к аэропорту. Чекисты, конечно, примут меры предосторожности. Но кто, интересно, будет знать, что в красной замшевой куртке, со многими застежками-молниями, у второго пилота Андрея Чеканова лежит тяжелый серебряный портсигар. Воображение рисует Ягвицу, как в массивных крышках этого портсигара идет медленный химический процесс, который кончится завтра в 14 часов 30 минут дня мощным взрывом. А что же делать с Никольским? Впрочем, он когда-нибудь еще пригодится, если не подохнет от белой горячки. Но что, если этот туповатый милиционер, не зная о перемене маршрута делегации, уже подсунул мину под вагон? Тогда через два часа она должна сработать где-нибудь в вагонном парке. Но и это к лучшему. Пусть переворачивают вверх дном всю станцию. Это отвлечет их внимание. Вылет делегации не задержится.
* * *
Когда в конце рабочего дня весь командный состав линейного отдела милиции был вызван в кабинет начальника, Никольский уже знал, о чем будет идти речь. Необычно тяжелая коробка «Казбека» оттягивала ему карман. Зайдя в туалетную комнату, Никольский в который раз приложил коробку к уху — не слышно ли какого-нибудь тиканья механизма. Правда, Ягвиц предупредил его, что замедленный взрыватель этой мины основан на бесшумных химических процессах, но Никольский не верил Ягвицу и опасался, что в коробке обыкновенный часовой механизм и что его работа может быть услышана. На всякий случай капитан положил в карман, рядом с коробкой, свои часы и, сидя в кабинете начальника, демонстративно вытаскивал их, словно боялся пропустить назначенный час свиданья.
Начальник отдела — крупноголовый, с совершенно белыми шелковистыми волосами подполковник — поправил на кителе значок почетного железнодорожника и объявил приказ: с 18-00 усилить наблюдение за порядком на станции, выставить дополнительно наряды: в 22 часа из-за границы прибывает спецпоезд.
Хотя Никольский ожидал этого приказа, все же, услышав его в официальной форме, он весь напрягся и с ужасом подумал о том, что должен совершить. Рука его невольно ощупала коробку, и тут же ему показалось, что все обратили внимание на этот жест. Он вытащил из кармана часы и сверил их со стенными.
Начальник отдела тоже взглянул на часы:
— Да, времени у нас, товарищи, осталось мало. Прошу всех по местам. Капитану Никольскому остаться.
Когда все вышли, подполковник обратился к Никольскому:
— Алексей… кажется… Павлович…
— Петрович, — поправил капитан.
— Петрович, — улыбнулся подполковник. — За неделю еще не привык к вашему отчеству. Хочу я, Алексей Петрович, поручить вам непосредственное наблюдение за теми вагонами, которыми следуют иностранные гости. Это 7-й и 8-й международные. В остальных — обычные пассажиры. Возьмите трех-четырех человек. Здесь меняются колесные тележки под нашу, русскую широкую колею. Нужно, чтобы за этим делом тоже понаблюдали. Поезд простоит здесь час. Вы не обижайтесь, Алексей Петрович, что я вас к вагонам ставлю. Ваш предшественник в таких случаях осуществлял общее руководство. Но вы у нас человек новый: станцию и людей еще плохо знаете. Не обижаетесь? Ну и отлично. Давайте, готовьте людей…
Никольский мучительно обдумывал создавшееся положение. Его поставили именно к тем вагонам! Это было хорошо и худо. Ведь после взрыва начнут спрашивать с него первого. Может, выбросить эти папиросы в нужник и удрать? Деньги Ягвиц ему частично отдал. Их хватит на много-много лет. Но… Ягвиц или убьет его или выдаст. А что, если выдать Ягвица? Опасно. А если подложить мину и никуда не скрываться? Мало ли где ее могли подсунуть! В пункт смены колес он пошлет кого-нибудь, ну, хотя бы того же Мирона Иванцева, а сам останется на перроне. И все можно свалить потом на Иванцева: мол, где эти вагоны обрабатывались, вероятнее всего там подложили мину. Еще можно будет заявить, что Иванцев был выпивши. Но это надо сделать сейчас, до взрыва. Ему, Никольскому, конечно, тоже попадет за халатность, но ничего такого, что пахнет 54-й статьей Уголовного кодекса не пришьют. Может быть, уволят на пенсию.
Ровно в 22 часа из-за поворота показались яркие в наступивших сумерках прожектора паровоза.
7-й и 8-й вагоны остановились почти рядом с Никольским. «Точно рассчитано», — подумал он и с любопытством стал наблюдать, как иностранцы начали выходить на перрон. «Обыкновенные пожилые люди. Ничего особенного, — отмечал Никольский. — И одеты почти так, как одеваются у нас по выходным дням, даже проще…»
Только один из членов делегации — тучный лысеющий господин — был в костюме ярко-голубого цвета в большую серую клетку.
«У нас таких не носят», — подумал Никольский.
Этот подвижной обладатель необычного костюма был, видимо, жизнерадостным человеком. Он раньше своих коллег соскочил на перрон, чтобы пожать руки встречающим.
Никольский не
