на цыпочки, Ягвиц-Массальский видел, как Чеканов, рисуясь, вбежал по трапу и исчез в черном овале двери.
Завыл левый мотор, потом правый. Последняя минута ожидания казалась Ягвицу особенно мучительной. Но вот самолет неуклюже побежал по бетону в дальний конец поля, развернулся там, понесся по белой полосе дорожки и где-то на середине ее оторвался от земли. Ягвиц взглянул на часы: 14-05.
Глава XIX
ОДИН
Под вечер, когда Саша и Анечка вернулись из кино, они уже не застали Массальского. Но к ужину его ждать не стали, так как знали, что он уже не вернется.
Тем временем на заднем сидении автобуса междугороднего сообщения между пожилой крестьянкой с бидоном в ногах и сухощавым старичком в белой панаме примостился Павел Леонтьевич Массальский — Пауль фон Ягвиц-Савур. Его трудно было сразу узнать. Голова начисто выбрита. Новый, но смятый парусиновый костюм отсвечивал глянцевой ворсой — он, очевидно, был только что из магазина. Очки в медной оправе выглядели очень провинциально на его благодушном лице. От былой элегантности не осталось и следа. Обхватив руками портфель из материала, который когда-то выглядел как крокодиловая кожа, Ягвиц бережно прижимал его к себе. Из портфеля высовывался край ученической тетради. Пальцы Ягвица были в чернилах. Даже на подбородке синело небольшое размазанное пятно такого же цвета. Он бездумно смотрел в окно. Так смотрят люди, хорошо изучившие дорогу за время многократных поездок. Но он не видел ничего, что проносилось за пыльными стеклами автобуса.
Что же, теперь можно, как говорится, подвести баланс. Есть издержки. Но главное то, что после всего ему удалось уйти. Он не будет свидетелем взрыва самолета, но он и не жалеет об этом, поскольку все свидетели такого зрелища вынуждены оказаться по совместительству и жертвами. Хотелось курить. Нельзя. Идиотское правило.
Автобус, позвякивая на ухабах, катил от остановки к остановке.
В небольшом городке Ягвиц сел в пригородный поезд, а к вечеру — в автобус, затем в поезд дальнего следования, каждый раз меняя направление. Петляя, путая следы, Ягвиц добрался до Львова.
Город, где прошло его детство и юность. Те же узкие, добротно мощенные улицы и дома впритык. Невысокие, старые дома, красота которых не примелькается никогда. На них нужно только уметь смотреть: выбирать время дня, освещение, ракурс. Это история архитектуры. Но не только. Это вообще история, где политика и экономика наиболее ярко выразились во внешнем облике города. Вот здесь стоял взнузданный бронзовый конь. Седок — Ян Собесский — человек, ненавидевший все украинское.
Цветочная клумба на том месте, где еще недавно стоял памятник, выглядела, может быть, не так величественно, как бронзовый седок, вздернувший коня. Но Ягвиц со злостью увидел, что живая прелесть цветов вязалась с обновленным ликом города больше, нежели надутая физиономия мрачного шляхтича. Да, город, где прошло детство и юность, неузнаваем… Его изменили не столько дома, улицы — новых строений для этого не так уж много — сколько люди, несущие в себе черты иного времени, излучавшие его на все вокруг. Даже привставшая над всеми массивная 65-метровая башня кафедрального собора, пять столетий равнодушно взиравшая на все, что творилось у ее могучего подножья, и та словно причастилась к новому облику чугунной дощечкой с надписью: «Архитектурный памятник».
Ягвиц подошел к двери костела и с удивлением увидел, что она открыта. Последние лучи заходящего солнца упали косым углом к порогу и задержались здесь, перед входом в сумеречный мир ритуальных скульптур и витражей. Торжественная, глухо дрожащая музыка органа, сопровождавшая людское пение, гулкое под высокими сводами, почти не проникала на улицу, словно боялась резких звонков трамвая и веселого говора прохожих.
Ягвиц обошел почти весь центр. Он внимательно прислушивался к словам людей, старался вникнуть в их смысл. Он читал все надписи: будь то реклама нового спектакля или название учреждения.
Навстречу Ягвицу шла немолодая женщина, осторожно протискиваясь сквозь говорливый людской поток. Ее лицо было тронуто коричневатыми пятнами. Черточки усталости лежали у толстых губ, но поразительными были глаза, наполненные каким-то спокойным, мудрым светом. В неторопливых движениях женщины ощущалось достоинство, с каким она шла к грядущему долгожданному материнству. Простенький пестрый халатик ее был обычным одеянием беременных женщин; он округло прикрывал заметный живот, и поток встречных людей бережно обтекал этот островок зарождавшейся жизни.
Ягвицу вспомнилось, как в 1937 году в Испании фельдфебель его роты бил по лицу беременную испанку, задержанную на одной из дорог Астурии с листовками. Он с любопытством смотрел тогда на звериное наслаждение фельдфебеля, с которым тот все норовил ударить женщину в живот, а она все прикрывала его руками. Ягвицу стало противно, и он приказал застрелить женщину.
Но вот сейчас он ощутил в себе жгучее желание пнуть ногой со всей силы в живот эту некрасивую русскую женщину, сбить ее с ног и топтать, топтать. Теперь ему был понятен тот фельдфебель. Нужно ненавидеть. И он ненавидел. Ненавидел эту женщину за то спокойствие, с которым она шла по земле, где некогда ходил он. Ненавидел за то, что она родит ребенка, и земля эта даст ему все: хлеб, воду, кров, смех, радость жизни. А для него, Ягвица, на этой земле есть только одно место — в могиле. Он это знал. И он ненавидел эту землю.
В парке перед симметричным зданием университета он присел на скамью.
Всем этим людям, попадающимся навстречу Ягвицу, не было никакого дела до того, что вот в этом угловом доме, украшенном наверху каменными скульптурами древних воинов с алебардами в руках и мечами у пояса, жил когда-то банкир Богдан Савур и рос его внук, единственный наследник, Пауль фон Ягвиц, он же Павло Савур.
Два раза приходил к этим людям Ягвиц. И оба раза за тем, чтобы отомстить им, сломить, уничтожить. И оба раза бежал, спасая свою нужную, вероятно, только ему одному жизнь. И вот третий раз он бежит от них. Эти люди ненавидят его, пожалуй, больше, чем он их. Ненависть их сильнее. Это он понимает. Их много, и они знают, что будут делать завтра. Ягвиц скрипнул зубами.
Может быть, впервые за долгие годы он ощутил страх. Это не был страх перед какой-то реальной опасностью — кто мог узнать его в вечерней человеческой сутолоке? Это был страх от сознания того, что он лишен возможности раствориться в ней. Он бежал от этих людей.
Ночью он сел в московский поезд. Расчет был прост и надежен. Его продолжают искать там, на западной границе? Безусловно. Примут все меры, чтобы он не мог перейти ее обратно. Устроят засады,
