до Керчи Ягвиц плыл пароходом; добрался до Ялты и пересел на «Грузию». Душным третьим классом плыл до Сухуми и там под видом отдыхающего без путевки, как здесь говорят, «диким образом» снял комнату и прожил несколько дней.
Южное солнце, безмятежный вид пляжей, ласковое тихое море вернули утраченное былое состояние покоя. Кроме того, совершая дальние прогулки в горы, он окончательно убедился, что слежки нет. Им уже овладела одна мысль: добраться до Армении, разыскать там резидента и с его помощью перебраться через границу в Турцию. Однажды, лежа на горячем песке пляжа, он подумал о том, что выбраться из этой страны труднее, нежели попасть в нее, если, конечно, попадешь таким способом, как он. Нового в этом ничего не было, он всегда это знал. Но сейчас, глядя на горизонт, за которым, словно погружаясь в густо-синее море, исчезали облака, он особенно остро ощутил эту хорошо усвоенную им истину. Облака были, наверное, где-то там, уже по ту сторону незримого барьера, за который он стремился перебраться. Исчезающие облака преследовали его весь день. Вечером Ягвиц выехал в Тбилиси. Переночевав на вокзале, он сел в поезд, шедший в Ленинакан. Отсюда предстояло ехать по шоссе, дерзко бросавшемуся от скалистых стен вершин к карнизам, за которыми угадывались пропасти. Начиналась высокогорная часть пути. Причудливо изломанная гряда тянулась на многие километры. Хребет ее, покрытый вечным снегом, являлся своеобразным геологическим мостом, связывавшим Грузию и Армению. Но мост этот был доступен только горным козлам и реже — альпинистам.
Наконец, устав от петляющей дороги и надоедливо мелькавших бурых уступов, Ягвиц слез с грузовичка и расплатился с отчаянным шофером. Метрах в ста от шоссе, в узком ущелье, как на макете, к скалам прилепился небольшой городок Лцен. От него, если идти вверх в эти диковатые, отвесные горы, в 13 километрах граница с Турцией. Она проходит где-то там, на высоте 3.000 метров, за снежным гребнем. Но сейчас Ягвица интересует этот маленький городок с плоскими крышами, где рядом с зеленой пеной пышных садов соседствует чахлая арча — древовидный можжевельник.
Спустившись по сыпучей тропинке, Ягвиц очутился в начале улицы. Он пошел по ней и вскоре услышал разноголосый шум. Это был базар. На открытых рундуках — сыр, мед, яйца, битая птица, лаваш. Между больших плетеных корзин, в которых уютно устроились кувшины с мацони, разгуливают покупатели. Но что это? Дважды в толпе мелькнула зеленая фуражка военного покроя. Ягвиц пробирается к ней. Он видит, что возле молодой армянки, развесившей бурдюки с вином, стоит белобрысый сержант-пограничник. Они, улыбаясь, беседуют. Пестрота базара уже не занимает Ягвица. «Здесь — граница», — вспоминает он и выходит на тихую уличку.
Еще в Ростове он не побрил усы. И теперь, загоревший, с темноватыми усами и бровями, в гладкой поплиновой рубашке со стоячим воротником и длинным рядом пуговиц, подпоясанный узким наборным ремешком, в мягком войлочном колпаке на голове, он похож на местных жителей. Незнание армянского языка не смущает его. Он может быть, в конце концов, азербайджанцем или грузином, изъясняющимся на русском языке. Документы на этот случай в порядке.
Ягвиц побродил по городу и на окраине его нашел переулок, который упирался в спускающееся здесь шоссе. В доме, на глинобитной стене которого синела жестянка с номером 12, живет нужный человек. Адрес его был взят еще во Франкфурте. Фамилия — своя ли, чужая ли — Чельянц. Бракер местного кожевенного завода. Кем был раньше? Ягвиц припоминает: кажется, контрабандистом. Но это сейчас неважно.
Он входит через скрипучую калитку в небольшой дворик. У порога, ведущего в дом, на корточках сидит пожилая женщина и точит длинный нож о камень. Заметив вошедшего, она поднимается навстречу и вопросительно смотрит на него.
— Мне нужен Чельянц, — обращается Ягвиц.
Женщина, очевидно, не понимает по-русски. Но заслышав фамилию Чельянц, кивает головой и скрывается в темных сенях. Через некоторое время на порог выходит невысокий худощавый мужчина в низких мягких сапогах на кривых ногах. На смуглом лице его тонкий хрящеватый нос и глубоко запавшие черные глаза. Пригладив седоватые усы, он спрашивает:
— Вам кого?
— Я с обувной фабрики «Заря». Мне нужен товарищ Чельянц.
— Вы насчет рекламации.
— Не только. Вы товарищ Чельянц?
— Да.
— Плохо вы нас снабжаете…
Через полчаса они уже сидят на базальтовой глыбе у горной речки Ахурян, беснующейся на дне глубокого каньона. Вокруг громоздятся скалы. Их застывшие вулканические формы местами преграждают путь реке, но она яростно бьется о валуны, словно только сейчас столкнулась с препятствием. Здесь пустынно и тихо, если не считать разъяренного клокотания реки, доносящегося из глубины стометрового каньона.
— Есть два пути, — раздумчиво говорит Чельянц и сбрасывает вниз очередную пригоршню камней. — Надо ехать двадцать пять километров по шоссе. Машину оставим в колхозе имени Микояна и пойдем через ущелье в горы на Хансарскую седловину. Там недалеко пограничная комендатура Хансар. Мне там не страшно. Я — бракер. Приехал посмотреть скот. Там есть выпас. Я езжу туда очень часто. Вы — со мной. Значит тоже не страшно. Переходить там границу человеку, который поднимался только на пятый этаж и то на лифте, можно. Это самое доступное место. Страшно другое. Удобства этого пути знают пограничники. Понимаете?
— А второй вариант?
— Второй? Он шиворот-навыворот. Снежный перевал. Высота почти три километра. Альпинистских троп нет. В это время года перевал закрыт обвалами. Неудобство этого пути пограничники тоже знают. Поэтому их там сейчас почти нет. Только на «Приюте десяти» живет несколько человек. Но этим путем можно отправляться через месяц.
— Вы что же думаете, я буду здесь месяц ждать! — взорвался Ягвиц.
— Я ничего не думаю. Думать нужно вам.
И Ягвиц думал. Он знал свою верблюжью выносливость и мог на нее положиться, но знал он также и то, что для похода через трехкилометровый снежный гребень необходимы не только выносливость, но и опыт горнолаза, опыт, которого почти не было.
— Пойдем через Хансарскую седловину, — наконец произносит Ягвиц.
— Хорошо. Пойдем через Хансар, — соглашается Чельянц. — Напоминаю, границу переходить не буду. Я доведу вас только до пятикилометровой тропы, дам карту, дальше пойдете сами. Этому приказу я подчиняюсь уже много лет. Я только проводник. — Чельянц швыряет пригоршню камней и, выставив ухо, прислушивается к их падению.
Ягвица это не устраивает, но он вынужден молча согласиться. Он смотрит на смуглое, тонкое, с хрящеватым носом лицо своего собеседника и ждет.
— Мне нужны деньги. Кое-что для дороги купить надо, — наконец произносит Чельянц.
— Какая же у вас такса? — понимающе ухмыляется Ягвиц.
Чельянц неопределенно пожимает плечами и набирает новую горсть камней.
Ягвиц достает из портфеля тугую пачку сторублевок и
