протягивает ее проводнику. Тот, почти не глядя, сует деньги за пазуху.
— Делать будем так, — говорит Чельянц и расстилает на коленях затрепанную самодельную план-карту городка. — В десять вечера я буду ехать в колхоз. Сам буду ехать. За кожей. На этом углу, — Чельянц кладет маленький камешек на бумагу, — голосуйте. Три раза погашу правую фару. Это угол улиц Налбандяна и Ленина. Понимаете? Голосуете здесь. Документы есть хорошие? Командировка сюда есть?..
Остаток дня Ягвиц болтался в окрестных оранжево-бурых горах, спускался по каменистой тропе к реке, потом поужинал в чайной и без четверти десять отправился к указанному месту. Он шел мягким, неторопливым шагом, стараясь подражать легкой походке горцев. Через плечо на спину и грудь свешивалась большая ковровая сумка, которой снабдил его Чельянц. Кому придет в голову, что в этой, обычной для местных жителей «таре» лежат пара тяжелых ботинок на железных шипах-триконях, головка кустарного сыра, домашний хлеб, шоколад, бурдюк с вином, разведенным водой, складной ледоруб, тонкая, но крепкая веревка.
У крайнего дома, который стоял на перекрестке улиц, Ягвиц спрятался в тени деревьев, свесившихся через ограду, и стал ожидать машину.
Городок быстро погружался в темноту. Казалось, окружающее кольцо гор надвинулось еще ближе и замкнуло все выходы из котлована, в котором разместились немногочисленные дома Лцена. Тишина. Слышен далекий глухой рокот реки и изредка — лай собак на окраинах. Наконец, из черных теснин выбралась на свободу полная луна и, залив на миг все спокойным белым светом, скользнула за облако.
В самом конце улицы показался свет двух фар. Грохоча, приближался грузовик. Трижды моргнула правая фара. И вот машина, замедляя ход, вперевалку пересекла улицу.
Над перекрестком, слегка раскачиваясь на проводах, ярко горела большая лампа. Ее свет доставал до водопроводной колонки шагах в пятидесяти от места, где притаился Ягвиц. Дальше дорогу окутывал мрак.
Ягвиц поправил на плече ковровую сумку. Еще 8—10 метров, и полуторка минует полосу света и… Из-за угла на дорогу, пересекая путь машине, выбежал какой-то человек, отчаянно размахивая руками.
— Подожди, дорогой! Подожди! Подвези немного!
Грузовик затормозил около самой колонки. Ягвиц мысленно выругался и плотней прижался к ограде. Как Чельянц теперь отделается от этого пассажира?
— Зачем ты такой упрямый человек, папаша! — услышал Ягвиц раздосадованный голос. — Ну, что тебе стоит? Мне только до моста! Ягвицу вдруг показалось, что этот голос знаком ему. Но догадка была так невероятна, что он сейчас же отогнал ее. Просто совпадение… Может быть, нервы… Человек у машины повернул голову, и свет упал на его лицо.
«Чеканов!» — Ягвиц рванул из кармана оружие. Но из-за угла к машине вышли трое в зеленых фуражках, Один из них вспрыгнул на подножку и направил через опущенное стекло блеснувший ствол пистолета.
— Ну, вот и приехали, Чельянц. Неугомонный вы человек. Восемь лет вы нам тут пакости устраивали, — строго сказал он. Потом, не поворачиваясь, приказал спутникам: — Обыскать машину!
Ягвиц понял, что надо бежать. Он перелез через ограду, тихо пробрался через сад. На его пути, к счастью, не было собак. В ушах его незатухающим эхом звучал приказ: «Обыскать машину». Ягвиц не сомневался, что этот приказ имел самое непосредственное отношение к нему. Это искали его. И пусть они, поспешив, ошиблись в этот раз и вместо него нашли в кузове грузовика только спальные мешки и альпинистские костюмы, пусть ему минуту назад удалось избежать ловушки, но они, может быть, сами того не зная, загнали его в другую западню: он остался один! Один в чужих горах, почти без денег и без связей. Его ищут сейчас всюду: в Лцене, на дорогах, на вокзалах, в поездах. Как это случилось? Впрочем, уже все равно.
Он шел в темноте, не разбирая дороги, больно ударяясь о камни пальцами ног, плохо защищенных мягкими сапогами. Ягвиц перелазил через какие-то плетни, продирался по виноградникам и уже где-то далеко за городком упал, споткнувшись на подъеме и ссадив колени. Он лег ничком, уткнувшись лицом в мокрую траву. Надо было отдышаться.
Армения… Снежные горы. Альпийские луга. До сих пор он знал об этом только из учебника географии. Боже мой, сколько отсюда до Франкфурта? 18 километров до перевала. Там Турция. А может быть, вернуться и идти на Хансарскую седловину? Там легче. Нет, только сюда. На Хансаре его уже ждут эти, в зеленых фуражках. Но 18 километров через горы, где 1000 метров почти отвесного подъема! И все-таки, только сюда.
Он хочет жить! Пусть отвесный подъем, пусть ледники и снежные обвалы, пусть назовут безумным его восхождение на малодоступную незнакомую вершину в одиночку, без проводника, но он пойдет. Там, за ледниками — Франкфурт. Нет, это не абсурд. Для него Франкфурт начинается за перевалом.
Он давно уже перебрался на другую сторону каньона, переобувшись в тяжелые ботинки на триконях и начал восхождение.
Путешествие в неуклюжих тяжелых башмаках утомило Ягвица. Ноги заплетались, на каждом шагу он спотыкался, но об остановке и не думал — шел, как автомат. Начался крутой подъем без тропы по косогору, поросшему кустами, заваленному камнями. Здесь подниматься сравнительно легко благодаря жестким, крепким стеблям и корневищам. Каньон, по которому протекает река, ушел куда-то вправо, и шум воды постепенно стих. Ягвиц подсчитал, что прошел он не более трех километров. Началась непрочная осыпь, из-под ног то и дело срывались кусочки гранита, вызывающие далеко внизу гулкий камнепад. Он старался ступать как можно легче и осторожнее и, наконец, остановился перед высоким барьером, в котором зияла уходящая прямо вверх расселина. Ягвиц вошел в нее и стал карабкаться на вершину, цепляясь за выбоины в камнях. Карабкался не спеша, осмотрительно, насколько позволяла темнота ночи, ослабленная лунным светом, проверял прочность каждого захвата, прежде чем перенести на него тяжесть тела. Трещина привела его на маленькую площадку перед голой стеной. Вспомнились слова Чельянца: «Если камень упадет на голову — беда голове; если голова упадет на камень — голове беда…»
Страх перед неизведанным и опасным подъемом на некоторое время удерживал его на карнизе. Но другой страх, более сильный и властный, заставлял лезть вверх.
Когда первые лучи солнца заискрили снега на вершинах, Ягвиц все еще шел. Он смотрел на высокие гребни гор. Гряда перевала гипнотизировала его.
Уже к полудню он очутился опять на маленькой живописной террасе перед чуть скошенной стеной. Да, это то место, о котором говорил Чельянц. Отвесный подъем. Ягвиц старался припомнить до мелочей свои давнишние туристские восхождения в Швейцарских Альпах. Кажется, такие подъемы легче преодолевать босиком. Он стащил ботинки и в носках домашней вязки, цепляясь пальцами рук и ног за выбоины и
