шероховатости, начал взбираться по стене. Весь мокрый, исцарапанный, он добрался до небольшой площадки, где перевел дух. Потом снова начал лезть вверх. Один раз нога сорвалась с выступа, и сн едва не свалился вниз. После второго привала подъем оказался более пологим, взбираться стало легче, но Ягвиц чувствовал странную усталость. Это было недомогание, вызванное непривычным постоянным напряжением всех мышц и постоянным страхом перед опасностью сорваться в пропасть.
Закат настиг его на подступах к фирновым снегам. Дальше уже можно было идти в удобных башмаках на триконях и пустить в дело ледоруб, но силы оставили его.
Ягвиц сбросил с плеча большую ковровую сумку, выложил содержимое и ножом разрезал ее по швам, надеясь использовать как одеяло: штурмовой костюм, палатка, спальный мешок остались в машине Чельянца. Но ковровая сумка не спасла его от холода.
На рассвете второго дня, продрогший и усталый, он подкрепился шоколадом, глотнул из бурдюка вина и двинулся дальше. Он шел, тяжело опираясь на ледоруб. Дышать становилось трудней — сказывалась разряженность воздуха; в висках стучало, а перед глазами мелькали темные пятна, хотя вокруг ослепительно сверкал снег. Наконец, он достиг расщелины, присыпанной снегом. За ней — «Приют десяти». Перевал был в часе ходьбы! Но прежде чем ступить на жестковатый фирн, под невинной белизной которого таилась пропасть, Ягвиц ударил по насту несколько раз ледорубом. На его глазах снег начал оседать — и вдруг с грохотом рухнул вниз, обнажились рыжие уступы. Снежный мост обвалился не только во всю ширину. Когда осела белая пыль, поднимавшаяся из расщелины, Ягвиц, замерший у края ее, с ужасом увидел, что вправо и влево, насколько хватало глаз, вытянулась черная полоса пропасти: снег обвалился во всю ее длину.
Ягвиц долго блуждал вдоль пропасти, тщетно отыскивая путь на ту сторону.
Медленно шел он параллельно черному краю расщелины, почти бессознательно обходил мягкий снег у ее кромок; ему казалось, что вообще не существовало никогда городов, домов, улиц, людей, а что вечно была эта бесконечная темная черта пропасти и он, идущий по белому насту вдоль нее. Что его заставляло двигаться — он не понимал, несмотря на то, что сознавал полную бессмысленность всех его попыток вырваться отсюда. Но когда вспомнил о пистолете, лежавшем за пазухой — быстро сунул руку в карман, словно боялся, что она сама потянется к оружию, чтобы прекратить это бесполезное блуждание.
Расселина, конца которой он искал, вышла к обрыву. Ягвиц лег на живот и глянул вниз. Плато, где он находился, кончалось вместе с расселиной отвесной стеной, уходившей вниз на сотни метров. Дальше ступать было некуда. Спуститься туда — невозможно. У него больше не оставалось сил, чтобы встать и идти на поиски в обратном направлении, в другой конец этой проклятой щели. Лежа на снегу, Ягвиц перевернулся на спину и закрыл глаза.
* * *
— Да-а. В наших горах такие авантюры не проходят, — усмехнулся сержант Мирзоян, отрываясь от стереотрубы. — Сообщи в комендатуру, — кивнул он молоденькому ефрейтору, — что с поста «Приют десяти» в двенадцатом секторе замечен этот альпинист. Зря, однако, Кленов с ребятами два дня сидит на перевале: этому «мастеру спорта» туда уже не добраться. Разве что, через наш пост.
* * *
Очнулся Ягвиц как-то сразу, с мучительной головной болью, туманившей мозг. Ему показалось, что он сошел с ума: он увидел себя на полу, в конце узкого металлического коридора, в котором висел монотонный гул. На длинной скамье почти напротив сидело три человека. Лишь одного из них Ягвиц узнал. Он узнал «летчика» Андрея Чеканова. И вдруг Ягвиц понял, что его везут в самолете. Как нашли его в горах, как сняли с плато, сколько он там пролежал — этого он не помнил.
Коренастый подполковник, сидевший рядом с Чекановым, кивнул в сторону Ягвица:
— Смотри, Лосько, «альпинист» наш ожил.
Карпенко глянул на часы: час ночи. Через сорок минут они будут в Москве. Он достал карманный фонарик и направил его на Ягвица. Узкий сильный луч осветил заросшее серой щетиной худое лицо Пауля фон Ягвица-Савура. Синие обводы под глазами и нависшие темные брови, из-под которых поблескивали глаза, придавали его когда-то красивому холеному лицу черты волчьей усталости.
— Хотите сесть, господин «Ветер»? — спросил Карпенко, поднимаясь и гася фонарь.
Он сделал несколько шагов в сторону Ягвица. «Узнает или нет?» — подумал Карпенко. «Впрочем, прошло… сколько лет?»
Ягвиц следил за подходившим к нему коренастым молодым подполковником. Он не ответил. Карпенко вернулся на свое неудобное жесткое место.
Ягвиц понимал, что теперь для него началось существование, к которому он себя много раз готовил, чтобы избавиться от страха перед возможным возмездием. Сейчас, когда он оказался на пороге его, ему нужно было решить: что о нем знают, а что остается и должно остаться неизвестным предстоящему следствию. Но сделать это было почти невозможно, так как были обстоятельства, которых не знал он. Был человек, выследивший встречу Никольского с ним в бане. Были и внеочередные «именины» у Анечки Лучко, на которых присутствовал капитан Лосько, распивавший с ним на «именинах» и позже в ресторане аэропорта коньяк. И хотя для Ягвица Станислав Лосько оставался летчиком-«франтом» Андреем Чекановым, для следствия это заблуждение не имело никакого значения: в деле хранился серебряный портсигар — «сюрприз», смысл которого был ясен.
Не стал упорствовать на допросах старый резидент иностранной разведки Чельянц, к которому Ягвиц, сам ничего не подозревая, привел людей подполковника Игоря Карпенко, повторивших весь путь Ягвица от Карпат до Закавказья.
Самолет болтало. Лосько чистил проволочкой свой мундштук.
Карпенко заметил, что Стась дважды доставал из кармана какую-то бумажку, прочитывал ее и снова прятал.
«Спрашивать не буду, — решил Игорь, — сам расскажет».
Но Лосько, как видно, не собирался этого делать. Он продолжал чистить мундштук. Карпенко понял, что Станислав о чем-то думает. Он не знал, что Лосько два дня тому назад получил на Ереванском главпочтамте до востребования телеграмму:
«…Язык телеграфа слишком сух серьезных разговоров. Приедете поговорим. Стефа».
Это был ответ Стефании Грель на письмо Лосько, посланное ей из Еревана. В нем капитан писал Стефании, что, прощаясь, он не сказал ей чего-то очень, очень важного.
Лосько не терпелось как можно скорее возвратиться домой, чтобы через два часа быть в Клуше и повидаться со Стефанией. Если верить интуиции, что-то большое и хорошее должно било принести ему это свидание. Но он не знал, что в Москве на столе генерала Степаничева лежал заготовленный приказ. В нем говорилось, что капитан Станислав Васильевич Лосько переводится в Москву, в аппарат комитета Госбезопасности — в один из отделов, где долго
