мокасины, на плечах – накидка из старого красного одеяла. Его оружием было кремневое ружье с длинным стволом, на плече висела перевязь с рогом для пороха и мешочком с пулями. Когда мы посмотрели на него, он повторил свой крик, который мы уже слышали. Казалось, что это было какое-то слово, возможно чье-то имя, но его язык был нам не понятен.
– Он безумен, – сказал Апси.
– Давай крикнем, а потом выйдем из леса, чтобы он смог нас увидеть, – предложил я.
Мы так и сделали, и Апси крикнул:
– Друг, мы идем к тебе!
Казалось, он совсем не был удивлен, когда повернулся и увидел нас, и даже не поднял ружьё, когда мы приблизились. Мы поднялись ближе к нему, и он удивил нас, ответив на наше приветствие на хорошем языке черноногих:
– Хау! Хау! Молодые люди! Откуда вы пришли? Не видели ли вы моего сына?
Мы ответили на его вопрос, и он продолжил:
– Тут, на этом ручье, мы расстались. Отсюда мой сын и его товарищи пошли в набег на сиу, обещая вернуться на это место. Мы долго ждали – мой народ и я – но они так и не вернулись, поэтому мы вернулись в свою страну!
– А где это? – спросил я.
– На другой стороне Хребта Мира (имеются в виду Скалистые Горы).
– Вы Плоскоголовые? Пенд д'орелли?
– Нет! Кутенаи. Ты должен знать меня, Видящего Назад. Разве ты не помнишь, что моя женщина была сестрой вашего вождя, Большого Озера, и что мы часто жили в вашем лагере, иногда по две-три зимы подряд?
– Нет, этого мы не помним; для этого мы слишком молоды, сам видишь, – ответил Апси.
– Да, верно, молодёжь этого не помнит. Моя голова меня подводит. Иногда я совсем ни о чём не могу думать. Потом я снова вспоминаю об обещании моего сына, что он и его отряд вернутся сюда, к этому ручью. Я хотел бы, чтобы мои люди вернулись сюда, на это место, и ждали, когда они придут, но меня никто на слушает. Они стоят лагерем на Внутренних озерах[37], поэтому я пришёл один. Я провёл здесь уже семь ночей, а мой сын так и не вернулся. О, как бы я хотел, чтобы он поскорее вернулся!
– А где твой лагерь? – спросил Апси.
Старик повернулся и указал на небольшую, поросшую травой поляну примерно в миле выше по течению ручья от бобровых прудов.
– Там, на маленькой равнине, я привязал мою лошадь, чтобы она могла пастись ночью, а днём прятаться в лесу. Вигвама у меня нет, только шалаш из веток, – ответил он.
– Что ж, бери свою лошадь и спускайся в наш лагерь, – предложил я.
– Хорошо! Я так и сделаю. Это не хорошо, быть одному, – сказал он, повернулся и покинул нас.
Мы снова поставили ловушки на бобров, вернулись в лагерь и растянули пять добытых шкур, а в полдень старик спустился к нам. Мы подивились его лошади – крупному сильному серому мерину, сильному и бодрому, и он сказал нам, что это хороший конь, натренированный на охоту за бизонами. Единственная еда, которая у него была – немного очень постного бизоньего мяса, и когда мы спросили его, почему у него нет жирного мяса молодой бизонихи, он ответил, что у него очень мало боеприпасов для ружья и он вынужден доедать то, что у него осталось – мясо старого быка, которого он убил на Маленькой реке, прежде чем использовать еще один заряд; но он надеется, что прежде чем он доест плохое мясо, его сын вернется и принесёт много мяса жирной коровы.
Если не считать его мыслей о сыне, который, несомненно, давно был мёртв, старик был вполне здравомыслящим. Мы оставались тут, у ручья, еще четыре ночи после того, как он присоединился к нам, и всё это время он проводил, сидя на вершине хребта, ожидая появления своего сына, и снова и снова он выкликал его имя, а вечерами он развлекал нас рассказами о своих странствиях и приключениях в давно прошедшие времена.
Настала последняя ночь, которую мы проводили в лагере, и, когда мы сказали старику, что утром должны возвращаться и предложили ему пойти с нами, он ответил, что для него лучше будет оставаться здесь и продолжать ждать сына, который, несомненно, скоро вернётся. Когда же мы указали ему, что для него опасно оставаться тут, имея всего три или четыре заряда, он сразу согласился с тем, что мы правы, и решил пойти с нами на реку, там запастись боеприпасами и поспешить назад – только после того, как я пообещал дать ему столько пуль и пороха, сколько поместится в его рог и мешочек.
Вышли мы рано следующим утром, наша вьючная лошадь была нагружена добычей Апси – тридцать одной первосортной бобровой шкурой и двумя связками моей форели, вяленой и копчёной. Вьючная лошадь по какой-то причине прихрамывала на переднюю ногу, так что двигались мы медленно. Нашему другу кутенаи было трудно сдерживать своего застоявшегося скакуна, и он то и дело давал ему волю, обгоняя нас на милю или две, потом спешивался и ждал нас, придерживая его.
Так мы проехали примерно десять миль, и готовились снова догонять старика, сидевшего на вершине острого хребта, возвышавшегося над равниной, когда он вдруг вскочил на ноги и знаками сказал нам: «Мой сын идет!» и, вскочив на лошадь, скрылся с наших глаз. Мы почувствовали, что за хребтом на ждет какая-то неприятность. Апси вёл вьючную лошадь; я был сзади и стал подгонять её, пока она не пустилась вскачь, и мы очень скоро проскакали двести ярдов до вершины хребта, и оттуда увидели старика, который скакал к военному отряду – те были пешими и стояли тесной группой, глядя на его приближение.
– Враги! Назад! – крикнули мы ему. Но он нас не услышал или, если и слышал, не обратил на это внимания. Снова и снова выкрикивая имя своего сына, повторяя приветственные жесты, он скакал вперёд, и мы оставили вьючную лошадь и поскакали за ним, хотя были уверены в том, что спасать его поздно. Мы не проскакали и половины пути вниз по склону, как вражеское ружьё выстрелило, и он боком вывалился из седла. Потом его лошадь тоже упала, и весь отряд, как один человек, рванулся вперед, чтобы посчитать свои ку. Тогда Апси, который был впереди, соскочил с лошади и растянулся на земле, и я сделал то же самое. Вместе мы стали стрелять по врагам, столпившимся над телом старика. Они были
