В нескольких шагах пробежал, волоча за собой винтовку, Хамлович.
Олесь и офицер скрестили сабли. Хамлович, укрывшись под плетнем, навел винтовку на партизанского командира.
— Теперь-то ты от меня не уйдешь, — шептал он, задыхаясь от злобы. — На мою власть, на мою землю посягнул? Будет тебе и власть, будет и земля.
Руки старосты дрожали. Пальцы нащупали спусковой крючок. Раздался один выстрел, затем второй. Но Олесь твердо сидел в седле и, повернув коня в сторону, снова направился на офицера. Лошади встали на дыбы. Послышался звон сабель, и через миг пилсудчик вывалился из седла.
Олесь окинул взглядом место боя. В синем свете луны мелькали люди: перемешались и свои и враги. Впереди за грузным пилсудчиком гнались Ирина и Платон. В стороне, размахивая винтовкой, как дубиной, отбивался дед Дмитрий от окруживших его легионеров. Командир бросился к нему на помощь, срезал одного врага выстрелом, другого ударом сабли.
Но притаившийся за плетнем Хамлович не унимался. Заложив в винтовку новую обойму, он снова прицелился в Олеся и дал несколько выстрелов. Кольнуло в грудь, потемнело в глазах. Не крикнув, Олесь свалился на руки подоспевшего деда Дмитрия.
Когда партизаны с победой вступили в село, по рядам отряда пробежала потрясающая весть:
— Убит командир… Нет больше Олеся…
Словно по команде, двинулись они к месту, где видели последний раз того, кому так верили, за кем шли на смерть. Сомкнулись тесным кольцом вокруг тела командира. Олесь лежал на свитке деда Дмитрия, стоявшего рядом. У его ног светился кем-то прихваченный в фольварке фонарь. Лицо командира казалось живым. На лоб, как всегда, спадала прядь волос. Правая рука была стиснута в кулак, словно чувствовала рукоятку клинка.
Лукашевич бережно приподнял голову друга, поцеловал остывшие губы и закрыл ему глаза.
Пелагея, не отрывая взгляда от Олеся, сказала:
— Ольгу тоже убили, не пожалели даже стариков и грудного ребенка, гады проклятые, только сынишку Рому удалось отбить. — И она громко зарыдала.
Похоронили Олеся с воинскими почестями, рядом положили жену, дочурку, родителей. В ту же ночь овзичане избрали свою трудовую власть — сельский Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов — и поставили во главе его батрачку Пелагею Меланюк.
Перед выступлением повстанцев из Овзичей Лукашевич созвал собрание партийной ячейки. Здесь, кроме Степана и Пелагеи, были Ирина, дед Дмитрий, Платон, Дарья…
— Отряд выступает через полчаса, — сказал Лукашевич. — Идем на соединение с Красной Армией. Пелагея, Дмитрий Иванович и Дарья остаются в селе. Здесь тоже немало дел, нужно поделить землю богатеев, строить новую жизнь… Остальные члены партии пойдут в составе своих подразделений.
Потом встал вопрос о судьбе Ромы, сына Олеся Каменюка.
— Сиротку хочет усыновить отряд, это хорошо, но ездить ребенку с партизанами опасно, и я его никуда не отпущу, — сказала Пелагея.
— Никто тебе такого права не давал, — возразил Платон. — Отряд Рому уже усыновил, отряд и решит, как быть.
— Я его тоже уже усыновила и, как мать, повторяю: никуда и никому увозить его не позволю.
— Да у тебя и средств нет вырастить его, сама голодная, хоть бы своего на ноги поставила, — настаивал на своем Платон.
— При новой власти средства найдутся, а если туго придется, поделимся с ребенком последним куском.
Мнения разошлись, но было решено передать маленького Романа Пелагее.
Партизанский отряд покидал село. Провожали его и старые и малые. Взгляды всех были обращены на Восток. Там в безграничных далях загоралось багряное зарево. А где-то совсем недалеко перекатывался орудийный рокот, он становился все громче, все слышнее. Это Красная Армия выбивала пилсудчиков из Иванова.
Все это предстало перед глазами майора Меланюка… То, что он пережил в черные дни господства пилсудчиков в Западной Белоруссии, и то, о чем не раз ему и его названому брату Роману Каменюку потом рассказывала мать, он помнил хорошо, а теперь, когда пришлось встретить эту женщину в личине интуристки, представилось еще более ярко: забастовка рабочих в фольварке, хитрый Хамлович… необузданная и бесчеловечная пани Зося… остров на Чертовом болоте… незабываемый дядя Олесь и его друзья… Первые радостные дни при новой власти в Овзичах…
Затем перед глазами Николая Меланюка мысленно прошли годы террора белополяков после отступления Красной Армии, тяжелая подпольная борьба, арест матери и ее побег в СССР, служба на границе.
Воспоминания начальника погранотряда нарушил дежурный по штабу.
— Просит доложить о себе лейтенант Каменюк.
— Пригласите.
В кабинет вошел стройный голубоглазый офицер. Вытянувшись, он козырнул майору, но, встретив его приветливую улыбку, спросил:
— Можно вести себя как дома?
— Как тебе удобнее, Рома, так и поступай.
Лейтенант Каменюк сел в кресло, закурил.
— Ну, как ведет себя пани Зося? — спросил он. — Я ведь, собственно, и пришел, чтобы узнать об этом.
— Играет роль ткачихи Сикорской, как по нотам, отпирается от всего и грозится поднять международный скандал за «необоснованное» задержание.
— А что показало содержимое булавки?
— В ней оказался яд.
— Значит, ругать нас не будут за то, что задержали?
— Безусловно. Был бы жив легендарный Олесь, он наверняка поблагодарил бы начальника таможни за бдительность.
Лейтенант Каменюк задумался. Он часто вспоминал отца, хотя помнил его больше по рассказам названой матери Пелагеи. Нередко ему рассказывал об отце и Миколка, особенно любивший вспоминать, как он партизанил под началом Олеся Каменюка.
Майор взглянул на лейтенанта.
«Копия отца… высокий, стройный… глаза голубые, брови, как смоль», — подумал он.
— По-моему, Миколка, ты слишком долго возишься с этой дьявольской женщиной, — нарушил молчание Каменюк.
— В таких делах, Рома, торопиться нельзя, — ответил майор. — Все надо обосновать, доказать.
Названые братья были официальны в обращении только в служебной обстановке, вернее, при подчиненных, а в обычной беседе, несмотря на различие в званиях и возрасте, называли один другого по имени, как в детстве…
— У тебя уже достаточно улик, доказывающих, что она прибыла в СССР вовсе не для туристских развлечений и тем более не для излияния любви к советским людям! — продолжал Каменюк.
— Да, теперь этих улик достаточно. Я только что получил неопровержимые доказательства, что мы имеем дело не с ткачихой Сикорской, а со шпионкой Неродзинской. Сегодня будет последний допрос. Если хочешь, можешь присутствовать.
— Не откажусь.
Допрос начался не сразу. Начальнику погранотряда пришлось выслушать целую тираду возмущений и угроз, с которыми задержанная обрушилась на него, затем быть свидетелем истерики, закончившейся разыгранным обмороком.
— Не теряйте зря времени, пани Неродзинская, нам все известно о ваших злодеяниях, — сказал спокойно Меланюк.
— Никакой Неродзинской я не знаю! Требую немедленно прекратить произвол и освободить меня! — зло закричала задержанная, вытирая со лба холодный пот.
— Ни истерика, ни обмороки вам не помогут. Ответьте лучше
