только этот спорт давно вышел из моды: тот, кого китайцы называют Фо, а индусы – Буддой, еще две с половиной тысячи лет назад не одобрял чудеса. Кое-какие скромные попытки исцеления, воскрешения мертвых и самого себя я впервые предпринял в 1914 году и, по-видимому, продолжаю это делать до сих пор. А в Китае, дабы твое деяние признали чудом, достаточно вызвать дождь или способствовать всходу посевов – повсюду одинаковых, – чтобы прокормить миллионы суетящихся – повсюду одинаковых – людей…
Но стоит ли взваливать на свои плечи такое бремя, если ратуешь за многообразие мира?
Не желаю, чтобы меня провозглашали богом.
XXV
Я и другой, мы встретились здесь, в самой дальней точке моего путешествия, у подножия горных отрогов, на широком плато, раскинувшемся на высоте шести тысяч метров, в самом суровом и безлюдном месте, с которым не сравнится ни одна, даже самая неприступная, вершина Европы. Встреча случилась на последнем привале – в месте, которое я заранее обозначил как конечный пункт своего путешествия, в той географической точке, за которую изначально решил не заступать. Этому предшествовал самый долгий и изнурительный переход по сумрачному чреву Тибета, звенящему от низвергающихся водопадов и порывов ветра, во время такого перехода усталость не побеждаешь, а преодолеваешь, подавляешь… И вот, когда уже почти готов разрыдаться от изнеможения, неожиданно вырываешься на свет, но в этом краю вечных туманов, где день будто вовсе утратил связь с солнцем, кажется, что свет исходит от самих вещей… Я невольно шагнул дальше, зашел за пределы, которые сам для себя установил. И в этот момент ко мне вышел Другой.
Мы оказались лицом к лицу: Другой, храня молчание, словно преградил мне путь, на который я было ступил вопреки собственному решению. Я узнал его сразу же, он был лет на пятнадцать меня моложе, на вид от шестнадцати до двадцати, худощавее, чем я, волосы светлее, одет в обычный европейский бежевый костюм, выцветший то ли на солнце, то ли от времени, а может, просто был сшит по прежней моде, впрочем, сидел он на нем хорошо. В его манере держаться чувствовалась некоторая резкость, но я испытывал огромную нежность к этой светловолосой юности, воскресшей из далекого прошлого, из глубин времени. Его ореховые глаза лучились золотистым светом молодости. Меня настигло запоздалое удивление от встречи, и я воскликнул:
– Как! Ты еще существуешь?! Ты здесь?! – Ты как будто не отсюда. Твой костюм совсем не вяжется с окружающим пейзажем, как и обувь, и твое бледное, без следов загара лицо. Тебе не холодно? Похоже, ты не привык к таким высотам…
Он стоял напротив и глядел куда-то в сторону, а может, вовсе меня не видел. Я задавал вопросы, но не ждал ответов. Они удивили бы меня куда больше, чем его молчание. А он и не отвечал.
И я был ему за это благодарен. Иначе мне пришлось бы включиться в какой-нибудь неправдоподобный диалог, тогда как мой монолог, пусть и несколько назойливый, был хотя бы логичным и оправданным. Я обратил внимание на необычную прозрачность его фигуры. Сквозь нее проступал пейзаж, почти исчезнувший в вечернем сумраке: нагромождения скал, бурлящие ручьи, прожилки более темной породы, будто узлами стягивающие каменные глыбы, растительные соки на стволе дерева. Всё это словно поглощало его. Не отвечая мне, Другой постепенно сливался с туманом. Но прежде чем он окончательно исчез, у меня было время – нет, исчисляемое не в часах и минутах, – это был миг, в который я смог впитать всю полноту его присутствия и, главное, распознать его: Другой – это был я в возрасте от шестнадцати до двадцати. Обрывок моей призрачной, ускользающей юности, такой домашней и восторженной, фрагмент покрывала жизни, что трепещет сейчас в тумане, клубящемся над горным потоком, в ущелье, подвешенном в горах, что в десять раз выше тех, где начинается Рона… В самом удаленном уголке мира, в том месте, где мое путешествие поворачивает назад, я встретил свою юность с ее сосредоточенным взглядом и подростковой подвижностью черт, до краев наполненную трогательными надеждами, которые суровая реальность душила одну за другой, оставив право на существование лишь нескольким, постепенно раздувая их до предела. Так вот за чем я шел так далеко.
Теперь Другой исчез совсем, окончательно слился с чернотой ночи, не оставив никакой надежды на свое возвращение. Я навсегда запомню всё, что прочел в его взгляде. Он сам есть воспоминание. Еще один этап. Еще одна веха. Если ребенку рассказать о каком-нибудь эпизоде из его раннего детства, он присоединит его к более поздним событиям своей жизни и, многократно повторяя, будет хранить эти ложные воспоминания. Но сейчас я пережил момент прямого соприкосновения, не связанного с отжившим прошлым, что-то вернулось. Но почему это что-то пришло из такой дали? И главное – почему оно настигло меня в такой дали? Вне привычных декораций, среди вздыбленных гор и вонзающихся в небо отвесных скал, превосходящих мои самые наивные мечты о путешествии… А что если мечты и надежды Другого простирались за пределы даже этого путешествия, и он, с годами исчезнувший, оказался здесь играючи, по прихоти своего воображения, в то время как я пришел к той же цели, испытав сполна все тяготы пути? Он выглядел так, будто был здесь как дома, чувствовал себя куда увереннее меня, его явно не смущали ни высоченные вершины, ни ночные холода, опускающиеся на горы с заходом солнца, ни переживания о завтрашнем переходе… Он даже не спросил, что я здесь делаю. Видел ли он меня? Не знаю. Кажется, он меня просто не заметил. Он и не подозревал, что я – первый человек, по-настоящему завладевший этим уголком мира, о существовании которого он лишь догадывался… Ему не пришло в голову поздравить меня с тем, что я смог сюда добраться собственными усилиями, перенестись физически… сейчас он бродит где-то там, слегка нерешительный (и в этом есть свое очарование), готовый ко всему, к другим дорогам, другим местам… Наполненный надеждами и равнодушный к тому, что имеет, ведь у него пока толком ничего и нет.
Я пришел сюда не для того, чтобы столкнуться нос к носу с наивными воспоминаниями юности… Это он, Другой, встал у меня на пути, на последнем этапе, на самом краю! Это урок, опыт… Урок, который преподает мне Другой. Кажется, его отстраненный и безучастный вид указывает на тщетность того, ради чего я сюда шел. Если бы у меня оставалась хоть капля веры в моего божка путешественников, который
