всю дорогу был при мне, я бы предложил ему разгадать эту загадку сознания, решить задачку топографии пространства и минувшего времени… Но я заранее знаю, что он только усмехнется из своего золотистого кристалла – и в этом вся его наука. Я больше не стану его выспрашивать. Достигнув конечной точки своего пути, я просто поверну назад.
Встретив Другого, я меняю направление. Теперь я нацеливаюсь на возвращение.
XXVI
Нарисованное на шелковом свитке возвращения всё то, что дальше будет ждать в пути, вмиг развернулось передо мной. Этот пейзаж мне уже знаком, как полотно с изображением города, которое один капризный Император[31], любивший путешествовать, но не желавший при этом расставаться с привычной обстановкой, заставлял каждый вечер на привале вывешивать перед своим шатром, чтобы милые сердцу виды закрывали чужой горизонт. Он глядел на очертания дворцов, гор, водоемов, на родное небо Столицы и спокойно засыпал. Вот и я смогу теперь безмятежно спать, забыться, ведь всё, что мне предстоит увидеть в этом неизбежном возвращении, уже нарисовано, изучено. Я заранее знаю, что мне готовят горы. Ни один переход не подарит больше той трепетной радости, той завораживающей новизны взгляда через перевал. Я преодолею его не спеша, без всякого волнения. И за одними холмами меня будут ждать другие такие же холмы. Ни одна река не подарит моему телу новых испытаний. Это будет всего лишь очередная бегущая вода. Никакой носильщик уже не может мне открыть невиданную доселе пластику движений… для этого потребовались бы существа иной расы, не простые двуногие, а обладающие какой-нибудь крылатой механикой. Женщина той страны, куда я иду, уже настигнута и познана, нет нужды гнаться за ней. Я заранее знаю ей цену, знаю как она воспитана, чему обучена, знаю все ее меркантильные интересы. Мои сандалии не обретут иной формы; та, что есть, – лучшая, окончательная, и я не в силах ее изменить, ведь я раб своей пятипалой ступни с подошвой и пяткой. Воображаемый город утратил свои краски; все открытия, хотя вряд ли таковые еще возможны, я отдаю на откуп наивному, жаждущему новизны, взгляду. Однажды я уже рассказывал об удивительном ощущении, когда под твоей рукой начинают проступать истертые, утраченные очертания. Я по-прежнему верю, что источник наслаждения разнообразием неиссякаем, но тот край, куда я иду, больше не заключает в себе созданных когда-то и ожидающих воссоздания образов. Я больше не льщу себя надеждой на то, что на каждом перекрестке дорог мне явится Другой. Первая встреча меня ошеломила. Но все последующие стали бы невыносимы, они разрушили бы тайну, превратив это виде́ние юности в привычку, в потребность, в закадычного дружка!
И всё же это самое счастливое возвращение из возможных, ведь мое путешествие, мои опыты достигли самого предела; я ни разу не отступил, не испытал досадных неудач, которые заставили бы меня отказаться от намеченного маршрута; и главное – я возвращаюсь не той же самой дорогой, какой шел. Я не пойду обратно по своим же следам.
Это стало бы самым жалким, самым отвратительным во всём путешествии. Идти по собственным следам, заново пережевывать уже переваренную пищу, мусолить те же слова – вот истинный образ презренного отступничества… Конечно, бывало такое, что приходилось, из-за рельефа местности или преследуя определенные цели, несколько дней двигаться в обратном направлении… Но возвращаться тем же путем – самое ужасное, самое невыносимое, что можно себе представить. Снова, только в обратном порядке наблюдать те же пейзажи, холмы и горные пики, которые, казалось бы, раз и навсегда оставил позади. Взбираться по противоположному склону на вершину, уже однажды покоренную с яростной отвагой первопроходца; обливаться по́том и пыхтеть на подъеме в том месте, где прежде легко спускался, и, наоборот, лихо скатываться вниз по тропе, восхождение по которой подарило телу столько прекрасных усилий; всё это постыдно и совершенно невыносимо.
Но даже если на обратном пути такие переживания окажутся редки, если удастся избегать уже пройденных дорог, делая вид, что движешься к неизведанному, к новым открытиям, этот путь всё равно будет отмечен бесплодностью и безразличием. Как бы возращение ни маскировалось, оно неизбежно будет походить на разворачивание свитка с уже нарисованной картиной. А если оно и попытается увильнуть, если вздумает импровизировать, то отрезвляющая усталость окажется столь велика, что никакую изобретательность не получится оценить по достоинству и мерзкий привкус дежавю испортит любое приключение.
XXVII
Слишком верный друг, он встречает меня по возвращении на том же месте и с тем же выражением лица. Я искал его взглядом еще издалека, опасался не узнать, но без труда сразу же узнал. Он воскликнул: «Слушай, ты совсем не изменился!» А когда я поднял на него отяжелевшие глаза, утомленные долгой дорогой, покрасневшие от угольной пыли, он, кажется, принял мою реакцию за удивление или испуг и примиряющим тоном добавил: «Да и сам я тоже не изменился!»
Но именно этого я и боялся! Теперь мне стала ясна природа мучившего меня предчувствия, постоянной тревоги из-за приближающегося возвращения – возвращения, доведенного до конца, до кульминации, которая всегда меня страшила… Что сказать при встрече? Надо ли скрывать свое изумление и досаду? Издалека замеченное лицо на несколько секунд становится объектом бесстрастного изучения, подвергается трезвой оценке… Момент узнавания – острое, двойственное чувство. Лицо, когда-то такое знакомое, теперь, после всего пережитого, воспринимаешь с нервным напряжением… Первый взгляд, прежде чем успеют дрогнуть веки, выхватывает то, что раньше не удавалось рассмотреть в силу привычки или дружеской слепоты. Теперь сомнению подвергалось воображаемое… оно вело меня к реальности предопределенного момента. К ожидаемому разочарованию.
Итак, он не изменился… Почти двенадцать месяцев, триста с лишним дней, множество часов, два или три мгновения вечности, прошли мимо него, нисколько не встревожив? Не оставили никакого следа? Не проникли достаточно глубоко в ткань жизни, чтобы хоть как-то отразиться на его телесной оболочке? Ни толики озарения?! Значит, мои письма, приходившие к нему из такого далека, наполненные необъятными пространствами и покоренными землями, мои поиски, мои недоношенные замыслы, мои намерения, в которых он принимал участие, отзываясь на каждое мое слово, – ничего из этого не задержалось в нем, а лишь скользнуло по поверхности, не задев души? Чем же он был занят? Впрочем, я знаю, что судьба его не щадила. Ему пришлось наблюдать, как в одночасье рушится всё, что, как он думал, будет принадлежать ему вечно. Он видел, как испарялись на глазах его собственные реальности и планы. Неужели все эти крушения никак
