и наступит мирное время.
На следующий день я по повестке пришла в военкомат. Народу там была тьма-тьмущая, не протолкнёшься.
Зашла в кабинет, за столом сидит седоватый пожилой мужчина в военной форме, я подаю повестку и паспорт.
И он с ходу:
– Военная специальность есть?
– Нет!
– А на фронт хочешь?
– Если нужно, пойду…
– Знаешь что? – прищурившись, он оценивающе посмотрел на меня. – Из Москвы эвакуирован военный завод. В тылу нам нужны люди так же, как и на фронте. Даю тебе приказ! Иди завтра в отдел кадров и устраивайся на работу!
Литейный цех
Эвакуированный из Москвы мотоциклетный завод разместился на площадях пивзавода, а литейный цех, в который меня направили работать, находился в подвале, где раньше хранили пиво.
Начальник цеха Мандельштам принял нас довольно вежливо. Распорядился, чтобы нам в этот же день выдали продуктовые карточки. Вместе со мной в литейный были направлены Шура Колесникова и Мария Юдина, обе старше меня. Нас определили на участок формовки.
Нашим наставником стал пожилой мужчина, лет под шестьдесят, Завьялов Николай Иванович. Он нам объяснил, как просеивать землю и готовить формовочную смесь. Вся работа делалась вручную и должна была выполняться уж никак не женщинами. Стальная или чугунная опока была сама по себе очень тяжёлой, а если там были стержень и смесь с песком, то становилась неподъёмной. Готовые формы заливали металлом, и, когда они остывали, мы их переворачивали и деревянной балдой[199] выбивали изделие.
«Наш литейный словно преисподняя, – размышляла я, просеивая землю, – невыносимая жара, удушающий смрад. Из-за дыма не видно стен и потолка. Дышать нечем. – Но даже в таких условиях я находила повод для утешения, – в преисподней души мучаются вечность, а я всего лишь двенадцать часов».
Домой я пришла похожей на углежога, одежда и волосы были пропитаны запахом дыма. Не раздеваясь, я взяла коромысла и ведра и направилась за водой. В воротах столкнулась с военным. Я подумала, что это заказчик к Черных, и, не обращая на него внимания, прошла мимо.
– Маша! Здравствуй! – вдруг произнёс мне в спину военный.
– Здравствуйте, – машинально ответила я. Повернулась и замерла, изумлённо разинув рот. Передо мной стоял, улыбаясь, Тихонов Григорий Кириллович. Наверное, вид у меня был глупее некуда. – Как? Как вы меня нашли? – невразумительно промямлила я, лихорадочно думая: «Боже мой, вдруг Иван Иванович смотрит в окно! Что мне делать?»
– Язык до Киева доведёт! – рассмеялся Тихонов. – Вот и я нашёл, где ты живёшь. Уезжаю сегодня на фронт. Зашёл попрощаться. Время до поезда ещё есть, дай, думаю, зайду.
«Что нужно от меня этому семейному мужику? – размышляла я. – Зачем он припёрся, да ещё стоит во дворе у всех на виду?» Ни одной нужной мысли в голове, ни одного слова. Это тягостное молчание долго продолжаться не могло. Мне было ужасно стыдно.
– Может, проводишь меня? – Тихонов прервал затянувшуюся паузу.
– А зачем? У вас и так, должно быть, есть кому проводить. Жена, дети…
– Жены нет у меня, ещё до войны разошлись, детей тоже. Родители в Шадринке да сеструха здесь в городе – вот и всё. Писать-то тебе хоть можно будет? – и, не дождавшись ответа, шагнул, растворившись в вечерних сумерках. И откуда-то издалека разнеслось, – до свидания, Маша! Пожелай мне счастливого пути!
Я ещё долго стояла во дворе в недоумении: «Зачем я ему нужна? И зачем он мне? Я неграмотная, а он шибко партийный. Мне восемнадцать лет, а ему, наверное, под тридцать».
Слово своё он сдержал, всю войну писал мне письма, просто так, ни о чём, и я ему отвечала. Но ни о какой любви даже намёка не было…
Лёгкий труд
Я никогда не завидовала другим людям, но, когда сводит скулы от голода, а племянники с нетерпением ждут, когда я достану из сумки, полученный по карточкам хлеб, поневоле начнешь задумываться над тем, почему мы живём всё хуже и хуже, а Черепановы, кажется, и не замечают военного времени. Весной им привезли распиленных и расколотых дров. Осенью с больничного подсобного хозяйства пригнали выбракованную корову, которую сразу же закололи и запасли на всю зиму мяса. Иван Иванович частенько из суда приносит различные деликатесы, подаренные благодарными клиентами. Ольга Михайловна, главный врач над всеми детскими учреждениями, – проверяет ясли, садики, детдома. Она не отстаёт от своего мужа-адвоката и после проверок приходит домой с полной сумкой продуктов. Вова и Арик, зная, что мама приносит различные вкусности, первым делом проверяют сумку, вытаскивают и едят яблоки, конфеты, шоколад. Ольга Михайловна спохватывается, забирает у ребят сумку: «Что там девки положили?», заглядывает в неё и перечисляет: «Вермишель, сахар, шампанское».
Это в войну-то! Когда дети болеют дистрофией и умирают от голода. Оказывается, всё есть, но не для всех…
Скоро Новый год. У Черепановых будет ёлка и много гостей: коллеги из суда, заведующий базой, завгорздравотделом Икрина Ираида Степановна, её сожитель Вартан Георгиевич, ещё какой-то большой начальник и другие нужные люди. Врача-хирурга Дмитрия Мальгина на праздники никогда не приглашают. Иван Иванович его не любит. Говорит, что он как был мужиком-деревенщиной, так и остался.
Наверху веселье – хозяева отмечают Новый год, а мы с Любой на кухне моем грязную посуду. Наши ребята смотрят на объедки голодными глазами, и, если им позволить, они бы вылизали все тарелки. Наконец, гости расходятся, и то, что осталось от разнообразных салатов, Ольга Михайловна приносит нам.
Люба продала уже много вещей Михаила Власовича, и даже его любимое ружьё. Но всё равно денег ни на что не хватает, пособие на детей совсем ничтожно. Возможно, если бы была похоронка, платили бы пенсию больше, а так как он пропал без вести, то пособие на четверых детей всего триста рублей. Николку надо прикармливать, ему нужно молоко и манная каша. Картошка пока есть, хлебом мы кое-как пробиваемся, мне теперь на заводе дают восемьсот граммов. Но мы очень страдаем из-за дров. Топливо – это у нас основное. Комната, где мы живём, ужасно холодная. Пять окон на север открыты всем ветрам. Мы их старательно завешиваем тряпками, но это мало помогает, приходится спать в одежде.
В начале января к нам приехал отец. Порассказал о жизни в деревне, что Яков Еварестович пришёл с фронта без ноги, Пётр Филиппович убит, Комаров Михаил, Чернов Михаил тоже погибли…
Посидели, попили чаю, отец, посетовав, что у нас так холодно, предложил: «Лошадь вот отдохнёт. Езжайте ночью по дрова». И вот мы едем на дровнях, взяли с собой верёвку, пилу и
