они, поди, сейчас уж к нам не придут! Они, может, в вашу Калиновку пойдут? Не больно-то далеко.
– Тётя Сима, а ты их видала? – доверительным шепотом спросила Катя.
– Весной это было, в начале июня, – начала свой рассказ Серафима. – Ночью нашу деревню напрочь обчистили. По всем дворам прошли. Куриц, гусей, поросят порезали. Бельё, одёжу мужскую с вешалов поснимали. К одним в кладовку забрались, всё перерыли, сметану, молоко, творог унесли, хлеб, видно, искали, да у кого теперь весной-то он есть? Тут, на краю в избушке, старуха живёт, раньше сроду двери на ночь не затворяла. Дак к ей прямо в избушку зашли. Ружьём, говорит, пригрозили: «Давай, бабка, хлеба, спичек, соли». А она им: «Да где я, дитятки, хлеба-то возьму? Всё берите, что есть, а хлеба нету». Забрали котелок, кастрюлю взяли. В мешок всё поклали и унесли. А напоследок припугнули: «Молчи, бабка, а то всю деревню спалим, а тебя убьём!» Бандитов-то не меньше десяти человек было. Кто они такие? Откуда пришли? Милиции у нас нет. Телефона и то нет. До райцентра более пятидесяти километров. По военному времени, собак даже не держим. Собаку ведь кормить надо… Мужиков-то в деревне только отец семидесяти пяти лет, весь израненный ещё в ту германскую, глухой и слепой. Вот и всё, а тут бабы да ребятишки. Вот с тех пор в страхе и живём. Скотинёшка у кого какая есть, на тридевять замков запираем. Да уж если опять нагрянут, дак ведь и замки-то не спасут. А главное, боимся, чтобы не подожгли деревню. Караул поочередно выставляем. День-то на работе, а ночью в карауле, страшно поодиночке, так по двое, по трое. Столб у дороги посреди деревни вкопали и кусок рельсы повесили, чтобы в набат ударить и народ разбудить.
Мы лежали на полатях, прижавшись друг к дружке, и с нетерпением выспрашивали хозяйку:
– Дальше-то, тётя Сима, что было?
– Потом милиция наезжала, да чё оне могут? Кинулись было в лес, прочёску решили сделать. Да не тут-то было. Оказывается, всё намного сложнее. У Чёрного бора наткнулись было на них. Да их из пушки брать надо. Целый дзот построен, и все бандиты автоматами вооружены. Одного милиционера убили. Потом военных позвали, а бандюганов-то и след простыл, и блиндаж пустой… Где их искать? Тайга во все стороны – конца-краю не видать. Но одного злодея опознали, оказался здешний. Может, слыхали раньше? В Долматовой жил Ферман с сыновьями, шибко оне народ-от зорили, раскулачивали да выгоняли. Старши-то коммунистами были, где-то поразъехались, а этот самый младший, лет двадцать ему, не более. Он и до войны-то бандит бандитом был, в тюряге сидел. Сама-то Фермиха с дочерью Таиской теперь в Коновалятах живут. Деревня маленькая – все на виду. Ну кто-то и углядел, что ночами к ним какие-то чужие люди приходят, и один из них на её младшего Санка похожий. Соседки стали спрашивать, а Фермиха, конечно, отпираться. Мои, говорит, сыновья все воюют за Родину, и поехала, и пошла, отругала всех, да разве её переспоришь? Соседи не унялись, следить стали, точно узнали, что Санко домой ночами приходит. В сельсовет сообщили, из района милиция приехала, Фермиху с дочерью допросили. Обыск сделали – никаких результатов. Засаду ставили, никто не пришёл. И то интересно, что в других деревнях воруют, а в Коновалятах нет, даже скотина свободно на выгоне пасётся. Дознаваться стали, где да как служил. Из части ответили, такой-то в августе сорок первого пропал без вести. Вот, значит, он уж год в бегах находится. А сейчас пока лето, вольготно им в лесах-то жить. Одна надёжа на зиму.
Давно уже спали мои подружки, вовсю храпел на голбце глухой дед. А я не могла уснуть. Всё корила себя, что так глупо поступила, обидевшись на маму, и вместо того, чтобы помогать родителям в домашней работе, решила уехать из дома. Меня жёг позор и отчаяние, а в душу закрадывался страх. Я ясно представила, как в Калиновку врываются бандиты с автоматами. Режут скот, поджигают дома… И вот я уже там, в деревне, совершаю подвиги: вооружённая топором, осторожно подкрадываюсь к главному злодею, который целится из автомата в моего отца. В последний миг, когда он уже был готов нажать на курок, я широко размахнулась и ударила его по затылку. Он со стуком падает, я беру автомат и стреляю, стреляю в окруживших меня бандитов. Они бегут. Я их догоняю и стреляю до тех пор, пока они все не сдаются в плен.
В окнах уже рассвет, а я так и не уснула. С тяжёлой, больной головой я встаю, иду работать в поле, впереди бесконечно длинный трудный день.
В обед приехал Тихонов.
– А вы откуда? Как к нам попали? – забросали вопросами окружившие его девчонки.
– Родом я из Шадринки. Был ранен. Теперь в отпуске, по всей вероятности, скоро отправят на фронт. Сейчас же, на время уборочной, райком партии направил меня в ваш сельсовет.
– Вы, товарищ Тихонов, как Давыдов[198], приехали у нас порядки налаживать, – не удержалась я от сравнения.
– Нагульнов и Давыдов – те хоть были настоящие герои, а я кто? – улыбнулся он. – На быках пахать и то не способен.
– Но смотрите, время-то как похоже опять на то, что описывал Шолохов, – не унималась я. – И банды снова….
– А может, ещё и похуже! – мгновенно посерьёзнел Тихонов. – Ладно, девчата. Потом поговорим, когда свободнее будет. Заболтался я с вами, в два мне надо быть в сельсовете, – он посмотрел на часы. – Ну, бывайте здоровы! Я поехал!
С раннего утра до поздней ночи мы убирали горох, клевер. Народу было много, но одни женщины и подростки. Когда становилось грустно, кто-нибудь из девчат затягивал: «Бела кофточка на мне, кавалера дайте мне. Кавалеры на войне, гуляйте девушки одне», – не успевали замолкнуть последние строки, сразу же подхватывали следующую: «Ягодиночка в окопах, его белое лицо. Навалился на винтовочку, читает письмецо!» – петь мы могли долго, запас частушек был неиссякаем.
Вооружённые автоматами бандиты ещё долго скрывались где-то в лесах. Не обошли стороной они и нашу Калиновку.
У нас была коза Юлька, настоящая егоза, со стадом ходить не любила, а покасть была ужасная – в любой огород заберётся. Отец привязывал её на длинную крепкую верёвку за огородом, где она могла вдоволь пощипать молодой травки. И вот в один день, когда все работали в поле, в нашем доме побывали «добрые молодцы». От Юльки осталась одна голова в кустах да копыта. Прихватили с собой ведро, отцову рубашку
