я отложила топор и с удивлением посмотрела на Нину.
– Я тебе з братом Сашею познайомлю, він ще не одружений, молодий. Я тут недалеко живу, по Першотравневий[194].
Я уже знала, что к Нине приехал брат. Она сначала обрадовалась его приезду, ликовала, но в последнее время стала приходить на работу грустная, с заплывшими от слёз глазами.
Мне трудно сказать почему, но я пошла с ней. Наверное, просто из любопытства посмотреть, где она живёт и что у неё за брат.
Она привела меня к покосившемуся непривлекательному приземистому домишке, маленькие оконца первого этажа которого почти полностью вросли в землю. Крохотный двор был засажен картошкой.
Нина открыла небольшую дверцу, и мы, низко наклонившись, чтобы не удариться о дверной косяк, зашли в тёмную, сырую, похожую на склеп комнату. В ней стоял голый стол и железная широкая кровать. На кровати в военной гимнастерке лежал мужчина лет тридцати, одутловатый, белобрысый и некрасивый. На грубо сколоченной некрашеной скамейке сидела большеносая старуха и рубила сечкой в корытце свекольную ботву. Я поздоровалась, но старуха не обратила на меня никакого внимания. Сесть было некуда. Наконец, Нина убрала какой-то хлам с единственного расшатанного стула, и я села. Мужчина встал с койки, заспанный, босой, в гимнастёрке без ремня, в брюках галифе с болтающимися внизу штанин вязками.
Мне было смешно и досадно. Я встала, чтобы уйти, но Нина не отпускала. «Почекай[195], – просяще сказала она, – чай закип̕ятимо»[196].
Я не знала, что ответить на её предложение, и только-только нашла слова для вежливого отказа, как дверь с грохотом распахнулась и в неё с шумом и рёвом ворвались мальчик с девочкой и стали друг на друга жаловаться. Оказывается, они, не дожидаясь матери, бегали в магазин и, отоварив карточки, выкупили хлеб. Привесок по дороге незаметно съели, да и остальной кусок изрядно ощипали. А теперь, перебивая друг друга, принялись объяснять бабушке и матери, кто из них сколько съел хлеба:
– Это Галька виновата! Она первая откусила!
– Нет! Мама, врёт он! Это он первый! И набил меня!
Я, пользуясь удобным моментом, сказала «До свиданья!» и вышла, оставив эту семью разбираться, кто же виноват, что привесок был съеден.
«Зачем я пошла? – задала я себе вопрос. – Знакомиться с этим лодырем? Зачем он мне? – И такое зло меня взяло на этого трутня, – война, гибнут на фронте наши солдаты. А тут! Откуда это чудо взялось? Почему не на фронте? Может, он дезертир?» Но по мере того, как я удалялась от этого дома, злость куда-то ушла. «Чёрт с ним, – решила я. – Тут и кроме него таких бугаев ходит предостаточно. Интересно, почему они все в тылу? Женщин, молодых девчонок гонят на фронт! А эти? Воевать, так всем воевать! Вон какие хари отъели, а другие должны за них страдать?»
Ещё раз про себя крепко чертыхнувшись, я пошла домой. Уже на подходе к дому я услышала, как Женька печально выводит песню: «До шестнадцати лет не влюблялась, точно роза в саду я цвела, а с шестнадцати лет я пропала – и курила, и водку пила».
И на меня напала такая тоска, что на глазах выступили слёзы. «Я совершенно одинока, – прошептала я, остановившись на крыльце, рассматривая холодное бескрайнее, усыпанное звёздами небо, – у меня нет даже подруги. Совершенно не с кем поговорить… Как же хочется в родную деревню! Хотя бы на миг, на мгновение, увидеть дом, родителей, вдохнуть воздух, настоянный на аромате цветущих трав, насладиться незабываемым вкусом колодезной воды».
Я еду в колхоз!
В детскую консультацию поступила разнарядка о выделении двух человек на уборочную в деревню Степина. Недолго думая, я вызвалась ехать. «Хоть какие-то да изменения, хоть что-то новое! – с воодушевлением думала я. – Наконец-то вырвусь из этого душного и опостылевшего города. Я еду в колхоз! Ура!» Вместе со мной решила отправиться Нюра Худорожкова, сказав с улыбкой: «Я в этой деревне ещё не бывала. Погляжу, чё за люди там живут».
Весь день мы ждали подводу, чтобы отбыть в неведомую нам Степину, но так за нами никто и не приехал. Уже ближе к вечеру мы поняли, что сегодня нас точно никуда не повезут, и решили пойти домой.
Зайдя во двор, я не поверила своим глазам, увидев знакомую телегу, на которой приезжал в город мой отец. «Хоть перед отъездом с папой повидаюсь!» – обрадовалась я, стремительно вбежав в дом.
– Здравствуй, Маня! – отец сидел за столом, но, увидев меня, встал, лицо его озарилось доброй, знакомой мне с детства улыбкой.
– Хорошо, что ты сегодня приехал! Завтра мог бы и не застать. Меня и ещё одну сотрудницу отправляют на уборочную. Сегодня должны были уехать, но транспорта для нас не нашлось.
– А вы езжайте в наш колхоз! Я как раз за рабочими приехал. Вот и увезу вас, – неожиданно предложил отец.
– Вот было бы здорово! – я чуть не запрыгала от радости.
– Не сказнят, поди, вас, что не в ту деревню поехали, – рассудил отец, – зато хоть немного дома поживёшь. Справку об отработке дадим. Наш колхоз-то добрым работницам завсегда рад. Пойди скажи своей напарнице, что утре пораньше выедем.
– Галя-то, поди, вам мешает? – неожиданно в нашу беседу вклинилась Люба.
– Конечно, с ней трудно. Бабушка Сусанья у нас уж шибко стара стаёт. Худа на неё надёжа. Переживает, Костинша-то убили… Про Серёжку-то мы уж ей ничего не говорим. Всё сидит, думает, плачет.
– Ну а у тебя, Люба, как дела? Посылала розыски насчёт мужа? Чё ответили?
– Да пока ничего…
– Ну, ты надейся, не один он так-то. От Якова Перегриновича тоже девятой месяц нет писем, да от многих в Харловой-то… У нас в Калиновке от Михаила Ерениевича, от Александра Емельяновича давно ничего нет. Война – не мирное время, всякое может быть.
Отец поднялся из-за стола и подошёл к Николке: «Ишь ты, какой уж большой! Седьмой месяц. Хоть и в несчастный год родился, а растёшь…»
Утром мы раным-рано выехали из Ирбита. Словоохотливый и приветливый отец сходился с незнакомыми людьми моментально, и с Нюрой они разговорились, как век были знакомы.
– Я к деревенской-то работе привычная, – поделилась она, – из деревни Трубиной родом.
– В Трубиной бывать не приходилось, – огорчённо покачал головой отец. – А вот в Косарях бывал много раз, сестра у меня там замужем за Поликарпом Ивановичем. Чукреевы у них фамилия.
– Далеко ли от нас Косари-то?! – оживилась Нюра. – Я весь народ там знаю, и Поликарпа, и Пелагию Ивановну. Всех! У них большая семья-то
