была, да мы ещё с ихней дочерью Татьяной подружками были. Да и теперь часто встречаемся. У нас и мужья-то вместе призывались, только мой под Сталинградом погиб, а её Иван – в Клину. Детей у Татьяны-то двое осталось, в школу ходят, большенькие уже.
День был не очень жаркий, с ветерком. Кое-где местами уже поспевала рожь, в полях сиротливо стояли сломанные комбайны, и женщины жали серпами. Ребятишки таскали снопы, ставили суслоны и делали вязки.
– Вот они теперь какие, наши работнички! – отец досадливо махнул рукой в сторону копошившихся в поле баб. – И везде так. А войне-то ни конца ни края не видно. Техника… техника… А чё она теперь? Комбайнёров, трактористов позабирали, ремонтировать некому, запчастей нет! Серп да литовка, вот и вся техника! Зато самая надёжная.
А помнишь, Маня, как к нам первый комбайн пришёл? Собрались комсомольцы и прилюдно закопали в землю соху, серп и молотило. Вот де, старики, смотрите! Нам это ничё не надо будет! У нас машины! Выбрасывайте всё! Литовки, серпы и весь прочий хлам! А вот, видишь, всё пригодилось!
Приехали в Калиновку мы ещё рано, мама была в поле. Бабушка Сусанна сидела во дворе на скамейке и пряла, в то же время поглядывая из-под руки за Галей.
Я зашла в ограду, открыла ворота.
«Ой, да Манечка приехала! – всплеснула руками бабушка. Глаза её наполнились любовью и радостью встречи. – А я вот тут с Галинкой мучаюсь, убегает, да и только. Чуток не уследишь, глядь, а она опять усверкнёт! А ведь за оградой вон и свиньи, и баран бодучий, да и река близко…
Манечка, вовсе уж я никуда негожа стала, шибко уж чижало[197] мне жить-то! Подумать только, ведь в августе уж девяносто четыре будет… Давно бы уж пора костям на место. Да всё вот меня Господь не призывает. Видно, ещё чаша страданий не наполнилась, а уж, кажись, пора бы».
Галинка, услышав наш разговор, откуда-то выбежала. Босая, с грязными ручонками, как и все деревенские ребятишки летом.
Я умыла её из кадочки у колодца и взяла на руки.
– Почему от бабушки убегаешь, прячешься? – спросила я, посадив маленькую озорницу к себе на колени.
– Не хочу одна играть! – скорчив рожицу, ответила Галя, вытерев тыльной стороной ладони чумазый рот.
«Вот оно время-то как переменчиво, – подумала я, рассматривая её покрытые коростами и царапинами сбитые коленки. – Увидал бы Михаил Власович свою дочь в таком виде, ужаснулся и стал бы ругаться».
Но, несмотря ни на что, деревенская жизнь шла Галинке только на пользу – она загорела, выросла и окрепла.
Вечером мы с Анной пошли в правление. Там нас встретили приветливо, называли меня по имени, отчеству, как взрослую:
– А, Мария Панфиловна?! Здорово! Здорово! Значит, помогать нам на уборочную? И эта женщина тоже? А вы случайно не эвакуированная будете? – спросили у Нюры. – Какую работу выполнять можете? У нас ведь жать, косить надо уметь, а так прочих рабочих нам не требуется.
– Я из деревни Трубиной родом и всё делать умею! – отрапортовала Нюра.
– Ну вот и хорошо. А то тут к нам на сенокос ленинградских прислали, так они никакую крестьянскую работу не знают. Говорят, мы только «грабать» умеем, грести значит, ну и нагребли. Хуже наших старух и ребятишек робят, а хороший обед да ещё и плату требуют. К деревенскому-то труду с детства привыкать надо, он тяжёл; летом весь день на жаре, зимой на холоде. А ленинградцы-то, как припекло солнышко, так сразу кто в кусты, кто в реку поразбежались. А тут ещё и комары кусают, ну вовсе горе. Отправили их в Ирбит обратно. Идите откуда пришли!
Назавтра чуть свет я взяла литовочку, дала ещё одну Нюре, и мы отправились косить горох на Васьяновом поле. Работали на совесть, до изнеможения.
С работы я приходила поздно, но старалась, по мере возможности, помогать дома маме, но она всё равно иногда ворчала на меня: «Приехала вот домой, а чё толку? Лишняя забота! За тобой ещё и ходи. Вырастила детушек – обуза одна. Век бы вас ни одного не видела».
Особенно она рассердилась на меня, когда я принесла домой полмешка муки и ведро картошки, которые мне в счёт проделанной работы выдала кладовщик колхоза Пятанова Вера Тимофеевна. Мама, увидев продукты, взъярилась и учинила скандал: «Вот ещё, этого не хватало! Люди будут думать, что ты воруешь колхозную картошку! Иди живи к Пятановой, у неё ведь все рабочие-то живут. Почё бы не ехать вам в ту деревню, в которую посылали? Вечно домой все ползут!»
«Тяжело ей… Каждый прожитый день как испытание… Трудное сейчас время, да мы ещё навязались», – ночью я не сомкнула глаз, всё думая об обидных, но правдивых маминых словах.
Утром я решительным шагом направилась в контору. А там, на мою удачу, приехал представитель из райкома.
– Партии на Вольную Поляну необходимы люди! – громогласно требовал он. – Товарищ Лютина, кого вы мне дадите?
– Я поеду! – с места в карьер кинулась я.
– Ну, кто ещё смелый? – засмеялась Лютина Шура. – Кто поедет с товарищем Тихоновым?
– Раз нужно, я тоже поеду! – подошла к столу Прядеина Паня.
– Ну, тогда и мы! – хором сказали Катя Свалухина и Нюра Кочурина.
– Ой, девушки-то у вас в колхозе больно хороши, – смеясь, воскликнул Тихонов, – некоторых я даже раньше и не видел!
– Значит, редко у нас бываете! Нужно почаще!
– Вот что, девчата, – посерьёзнел Тихонов, – быстро, по-военному, собирайтесь, через час машина уходит.
…Мы прибыли в Вольную Поляну. Вся деревня – одна широкая улица с большими добротными домами под тесовыми крышами, живописно расположенная в красивейшем сосновом бору. Недаром её ласково называли «уголок Москвы».
– Девчонки, давайте договоримся: жить и работать мы будем только вместе, – сказала самая младшая из нас, Катя Свалухина. – Дядя Григорий говорил, что тут недалеко какая-то банда действует. С фронта будто бы сбежали с автоматами и стреляют всех!
– Ой, девочки, страшно-то как! Зачем мы сюда приехали? Это ты, Манька, виновата! Ты первая ехать согласилась и нас с собой утянула! – упрекнула меня Анка Кочурина.
– Ну и убирайтесь сейчас же домой! – грубо ответила я. – Кто вас держит? Я одна останусь, работать буду. Бандитов изловлю, про меня в газете напишут!
Панька прыскнула от смеха, за ней и другие. Обиды как не бывало.
Бригадир поместил нас в большом опрятном доме.
– На полатях-то, поди, вам, девки, жарко будет, – сказала пятидесятилетняя дочь хозяина Серафима. – Можете спать в сенях или в чулане.
– А если ночью бандиты придут? – испуганно пискнула Катька.
– Бандиты? Да
