и, поняв, что мы так ничего у них и не купим, заспешили уходить. «Время – деньги», – сухо бросила на прощание Виринея.
Настоящий человек
– Маша! Маша Сосновских! – кто-то крикнул с другой стороны улицы, когда я, уставшая, брела с работы домой.
Пригляделась, смотрю – молодой мужчина в добротном костюме торопливо, немного прихрамывая, переходит дорогу. Правый рукав пиджака был пуст. Подошёл, остановился, смотрит и улыбается:
– Что, не узнаешь? А ещё сидели в школе за одной партой!
– Конечно, узнала, – ответила я, – Иннокентий Алфёрович! Какими судьбами?
– Да вот по делу приехал в город. Спешишь? А то вон скамеечка, посидим поговорим.
– Почему бы и не поговорить, – я очень обрадовалась, встретив одноклассника.
– Как живёшь-то? Поди, замужем?
– Работаю на мотозаводе, живу одна, замуж никто не берёт, – кратко я рассказала свою незамысловатую биографию.
– А я вот давно уж дома, по чистой, – скорбная тень пробежала по его лицу, – сначала под Москвой в ногу ранило, повалялся в госпитале, признали годным, и опять на фронт. Вот тут уж меня шарахнуло так шарахнуло, контузия, пришёл в сознание через неделю, а руки-то нет. Отлежался, подлечили, комиссовали… Прибыл я, значит, домой, что делать? Родители пожилые, помогать надо, хозяйство, а какой я помощник? Постепенно наловчился писать левой рукой, поехал в город учиться на счетовода. Сижу теперь в конторе, считаю, бумажки перебираю, привык маленько. Куда деваться?
Много парней поубивали из нашего выпуска, помнишь Серёжу Кочурина, высокий, смазливый такой?
– Помню, – как не помнить самого красивого парня в классе, подумала я.
– А Пономарёва Модеста Захаровича помнишь? Он ещё хуже меня, слепой пришёл с войны, женился. Катя Кирьякова его жена, ребёнок уже есть. Она на учительницу выучилась, теперь преподаёт в Харловской школе, трудно ей, конечно, ребёнок маленький, а муж слепой.
– Ну а ты сам-то как, тоже, поди, уж женился?
– Женился. А то как же, Шура Сибирцева моя жена, и сынишке уже восемь месяцев.
– Это которая же Шура Сибирцева? – поинтересовалась я. – У нас их две было, Яковлевна или Ефимовна?
– Ефимовна!
– Неуж ты, Кеша, самую баскую девку выдернул да самую талантливую? Помнишь, она всегда в самодеятельности первая была? Я думала, она выучилась, получила высшее образование.
– Нет, когда мы экзамены сдали, вскоре у неё мать умерла, а дома ведь хозяйство. Отец-то ведь у них был инвалид, как оставишь. Теперь она в сельсовете секретарём работает, должность неплохая, живём помаленьку, у моих родителей хозяйство своё…
– Ну, до встречи, – попрощалась я с одноклассником и быстрым шагом направилась домой.
«Вот что удивительно, не будь войны, наши девчонки ни за что бы не вышли за этих парней, – размышляла я по дороге, – Катя и Шура были первые красавицы во всей Харловской школе, талантливые, способные, прекрасно учились. А теперь рады слепым и увечным…
Война, что ты, подлая, сделала с нашим поколением? Исковеркала, обездолила нашу жизнь. Голод, холод, непосильные работы и калеки-мужья с исковерканной психикой – вот наш удел и наша доля. Врагу не пожелаешь такой жизни. Будьте прокляты те, кто начинает войны».
К концу войны нельзя было пройти по городу и не встретить изувеченных на фронте мужчин. Одни из них вконец отчаивались и, совершенно ничего не делая, пускались в беспробудное пьянство или просили милостыню. Другие же, наоборот, превозмогая себя, добивались невозможного, становились лучшими мастерами своего дела. Одного из таких, сильных духом людей, я знала.
У Дубского Ивана Григорьевича не было обеих ног и пяти пальцев на руках, но он смог стать лучшим сапожником в городе, хотя раньше не держал шила в руках и не имел понятия об этой профессии. Такие люди не боялись заводить семью, имели детей, давали им образование и, как говорится, выводили в люди.
Я по сей день с благодарностью вспоминаю Ивана Григорьевича, он бескорыстно помогал таким, как мы, бедолагам. Жил он недалеко от нас – на улице Розы Люксембург, и мы часто обращались к нему с небольшими просьбами. Своими обезображенными войной руками он творил чудеса: ухаживал за лошадью, косил сено, метал стога, ему был по силе любой мужской труд. Это был великий труженик и неунывающий весельчак. Его добрые серые глаза так и искрились оптимизмом, он вечно шутил, смеялся, насвистывая что-то жизнерадостное, любил петь.
Когда вышла книга Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке», мы говорили: «Иван Григорьевич – это второй Мересьев, вот бы о нём написать…»
С вещами на выход
В эту осень у нас в доме появилась новая жиличка, очень шустрая девушка. Утром вбежала в ворота, едва не столкнувшись с Иваном Ивановичем, и затараторила:
– Вы тут живёте? Хозяин, значит. Я – Катя Камышина, сестра Лиды. Я из заключения. А Лида дома?
– Нету Лиды. Она на работе, – ответил Иван Иванович, брезгливо рассматривая обветренное лицо истощённой до крайности девушки.
– А тётя Клава?
– Тоже нет, она в деревне.
– Я очень есть хочу, голодная, покормите меня чем-нибудь, – девушка бесцеремонно забежала на кухню и бросила в угол котомку. – Я поем, а потом поищу подводу и поеду в деревню.
Через неделю Катя приехала совсем другим человеком: пополнела, порозовела. Щёки немного округлились, и она стала даже красивой, привлекательной молодой двадцатилетней девушкой.
Мне было интересно узнать, за что же Катя отбывала срок, но как будешь спрашивать? Может, ей неприятно и тяжело это вспоминать. Но Катя как-то сама завела разговор и рассказала: «После окончания школы фабрично-заводского обучения наш класс отправили грузить баржи, но почему-то не завезли провизию. Условия были невыносимые, начался голод, и я сбежала домой. Меня сразу сцапали и впаяли десять лет лишения свободы. Мне было шестнадцать лет, четыре года я отсидела, но случилось чудо, и меня освободили. Как сейчас помню: заходит надзирательница и говорит: “Камышина, с вещами на выход”. Дали документы, пинок под зад, и убирайся с глаз долой».
В те годы государство сурово обходилось со своими гражданами, но и много делало: строились целые города, школы, больницы, университеты, огромные заводы и фабрики.
Помню, в деревне был случай. В начале войны в правление колхоза пришла глухонемая девчонка. Руками маячит, дескать, хочет работать в колхозе. Документов никаких.
– Откуда ты? – спрашивает председатель.
– Не слышу, – показывает руками девушка.
– Ну, девка, с тобой не столкуешься, – председатель взял бумагу и карандаш и написал: «Читать, писать умеешь?»
Девчонка кивнула головой.
– Пиши, откуда ты, чья и что ты можешь делать, – произнёс по привычке председатель, с досады плюнул и написал это же на бумаге.
Глухонемая, взяв из рук председателя карандаш, ровным каллиграфическим почерком вывела: «С
