каждый год жизни. Благоговейно, в подражание Христу, он омыл, вытер и поцеловал их ступни, а потом дал каждому по двенадцать пенсов, по три элла[33] холстины на рубашки, по паре новых башмаков, по караваю хлеба, по три копченых и три свежих селедки. В день Пасхи Том присутствовал на службе в церкви аббатства, потом прошел с процессией по городу в кардинальском одеянии, вернулся в церковь и с большим чувством отслужил мессу.
Из Питерборо Том поехал в дом сэра Уильяма Фицуильяма, где его тепло приняли. Это очень порадовало Тома, так как однажды он поддержал Фицуильяма в неприятной распре с лорд-мэром Лондона и взял к себе на службу сперва казначеем, а потом главным камергером, будучи впечатлен умом, серьезностью и красноречием этого человека. Фицуильям возвысился до членства в Совете. Приятно было видеть, с какой готовностью он демонстрирует свою благодарность.
Как-то после вечерни Том прогуливался в саду со своим старинным другом, как вдруг к ним подошел Кавендиш, недавно прибывший из Лондона с новыми ливреями.
– Какие новости? – спросил его Том. – Люди говорят обо мне?
Кавендиш медленно кивнул:
– Сэр, вам будет приятно услышать, что однажды я обедал в Сити и встретил там много старых знакомых, они спрашивали, как у вас дела, как вы пережили свои несчастья и утрату собственности? Я отвечал им, что вы в добром здравии, хвала Господу, и всё восприняли спокойно. Они сокрушались о вашей злой участи и говорили, что это не принесет добра королевству, так как поняли, что вы всегда радели о чести короля. Они удивлялись, что вы, обладая таким умом и предусмотрительностью, запросто признали себя виновным в прамунире, когда могли бы выиграть суд. Говорили, что от некоторых ученых советников короля узнали, как плохо с вами обошлись. На это я отвечал, что не сомневаюсь: вы действовали, исходя из каких-то высших соображений, которых мне не понять.
Том очень обрадовался:
– Это не король плохо обошелся со мной. Видите ли, его обвила змея, которая, если бы я воспротивился ее воле, шипела бы ему в ухо с такой силой, что я заслужил бы скорее его негодование, чем милость. Я имею в виду ночную вещунью. – Том не стал называть ее по имени; его собеседники поняли, кого он имеет в виду. – Поэтому я почел за лучшее сохранить его благоволение, пусть даже ценой потери своего имущества и званий, чем вернуть это себе, но потерять его любовь. Для меня это было бы все равно что стать живым мертвецом. Вот почему я признал себя виновным в прамунире. А с тех пор мне ясно, что короля мучают угрызения совести более тяжелые, чем кажется людям. Так как он один знает, был ли я виноват на самом деле.
Фицуильям хлопнул его по плечу:
– Вы поступили правильно, милорд, и мне искренне жаль, что дело закончилось так плохо для вас. Но будем надеяться, что со временем все исправится.
– Будем надеяться, – горячо поддержал его Том.
* * *
Он провел у сэра Уильяма еще несколько дней, наслаждаясь отборной едой, хорошим вином и поистине королевским приемом. Если бы все люди были так же добры, как его теперешний хозяин!
Затем Том поехал дальше на север через Стамфорд, Грантем и Ньюарк. Епископский дворец в Саутвелле, в восьми милях к востоку, принадлежал епархии Йорка, и Том планировал остановиться там, но оказалось, что здание сильно обветшало, и это, к своему стыду, понял Том, являлось свидетельством его длительного отсутствия в диоцезе. Ему пришлось занять соседний с дворцом дом пребендария и отправить бригаду рабочих ремонтировать дворец. В Саутвелле Том провел бо́льшую часть лета. У него снова был достойный двор, и он с радостью принимал многих местных лордов и джентльменов, упиваясь тем, что вновь может быть радушным хозяином, сидеть во главе стола и устраивать для своих гостей самые лучшие развлечения, какие только мог придумать, а они вознаграждали его тысячекратно своей непритворной любовью и уважением. Это так сильно отличалось от жизни при дворе в окружении своекорыстных льстецов! Северянам он нравился сам по себе, понял Том, и они без стеснения выражали свое мнение, что с ним обошлись очень плохо и несправедливо.
Том заботился, чтобы всем посетителям хватало еды и питья, и у его ворот щедро раздавали милостыню. Он проявлял сострадание к беднякам-арендаторам и обездоленным, посещал их лачуги с корзинами продуктов, раздавал монеты нищим, которые собирались у его дома. Наконец он ощутил настоящую радость оттого, что творит добро, и научился просто, без церемоний, общаться со своими подчиненными. Он выступал посредником, улаживая ссоры между членами своей паствы, и многих привел к согласию; иногда ему удавалось даже прекратить вражду, тянувшуюся долгие годы. Как же было приятно устанавливать мир и возрождать дружеские отношения! Не забывал Том ни о своих духовных обязанностях, ни о личном благочестии. Постепенно он завоевывал любовь и дружбу, а про себя не мог удержаться от улыбки, думая, как обозлятся его враги, узнав, каких успехов он добился в том месте, куда они его сослали. Такие новости им не понравятся!
* * *
Накануне Праздника Тела Христова Том отправился на покой рано, так как на следующий день планировал служить торжественную мессу в кафедральном соборе Саутвелла. Он стоял на коленях у постели в ночной рубашке и молился, когда в дверях появился Кавендиш.
– Сэр, господин Бреретон и господин Ризли, два джентльмена личных покоев короля, приехали от его высочества поговорить с вами. Они не могут ждать и желают встретиться с вами немедленно. Я оставил их в домике привратника.
– Хорошо, – сказал Том, поднимаясь на ноги, – пусть пройдут в столовую, пока я приготовлюсь к встрече.
Войдя, Том обрадовался, увидев, что оба посетителя вежливо кланяются ему. Он взял их за руки:
– Добрые господа, как поживает король, мой полноправный владыка?
– Хорошо. Здоров и весел, сэр, благодарение Господу, – ответил Бреретон, глядя на Кавендиша, который топтался у двери. – Сэр, мы желали бы поговорить с вами наедине.
Кавендиш скрылся, и Том отвел посетителей в нишу окна, где они поставили на каменное сиденье небольшой сундучок, обтянутый зеленым бархатом и отделанный полосками золоченого серебра. Открыв сундучок, приехавшие извлекли оттуда два листа пергамента, к которым было приложено множество печатей.
– Это, милорд, прошение к папе о том, чтобы его святейшество решил Великое дело в пользу короля, – объяснил Ризли. – Его подписали и скрепили печатями все английские лорды, духовные и мирские. Мы приехали к вам, чтобы вы тоже поставили свою подпись.
– С удовольствием это сделаю.
Том улыбнулся, радуясь, что ему выпал шанс опровергнуть лживые
