не успокоив общественное мнение, перешел ко второму этапу. 20 августа он передал королю свой план оздоровления финансов. Поскольку в плане речь шла о введении нового постоянного налога на земельную собственность, для обсуждения и регистрации его Калонн предложил созвать Ассамблею нотаблей, не собиравшуюся с 1626 г. Эта идея была поддержана Верженном и принята королем.
В заседаниях Ассамблеи, которую первоначально планировалось открыть в Версале 29 января 1787 г., должны были принять участие 7 принцев крови, 14 представителей высшего духовенства, 12 герцогов, 8 маршалов Франции, интенданты, члены парламентов, депутаты и представители муниципалитетов из всех провинций и крупных городов королевства. Однако из-за болезни Калонна открытие было перенесено на 22 февраля, что дало возможность всем недовольным его политикой договориться о совместных действиях. К тому же 13 февраля умер Верженн, и Калонн лишился своего самого могущественного сторонника в правительстве.
23 февраля Калонн выступил перед Ассамблеей нотаблей. Несмотря на его успокаивающие заявления о том, что денег достаточно и кредит восстановлен, обнародованные генеральным контролером данные о дефиците бюджета за 1787 г. – 125 миллионов ливров – ошеломили присутствовавших. Участники Ассамблеи, конечно, знали о колоссальных спекуляциях на финансовых рынках, вызванных политикой внешнего заимствования и галопирующей инфляцией. И тем не менее общая цифра долга, превысившего половину доходной части бюджета, вызвала шок. Обществу впервые открылась картина глубочайшего кризиса, в котором оказалась страна.
Разумеется, план Калонна был заблокирован нотаблями. Главы большинства созданных Ассамблеей комитетов, включая графа Прованского, заявили, что введение нового земельного налога выходит за рамки компетенции короля, и потребовали созыва Генеральных штатов. Доклад Калонна был с оговорками поддержан только комитетом, во главе которого стоял его друг граф Артуа. Однако не это было самым неприятным. Нотабли, большинство которых составляли представители привилегированных сословий, пользовавшихся придворными рентами и пенсиями, впервые открыто выступили не против ошибок отдельных министров, а против финансовых прерогатив короля. Среди фрондирующих оказался и архиепископ Тулона Ломени де Бриенн, будущий первый министр. Возмущенная королева вполне справедливо говорила в эти дни (в ту пору уже герцогине) Полиньяк, что если в Англии придворные переходят в оппозицию, то «начинают с того, чтобы отказаться от благодеяний короля, в то время как здесь многие выступающие против самых мудрых и благодетельных мер самого достойного из монархов их сохраняют»[59].
Атмосфера, в которой проходило заседание Ассамблеи, так угнетающе подействовала на короля, что 2 апреля его видели плачущим. Людовик XVI вновь обратился к советам теток, сделался недоверчивым и подозрительным. Тем не менее перед лицом разворачивавшегося «кризиса верхов», как, впрочем, и в другие решающие моменты своей жизни, он не нашел в себе сил для решительных действий.
После того как 5 апреля Калонн потребовал отставки Бретейля и Миромениля, король лишил министерского портфеля его самого. Единственным утешением Калонну явилась последовавшая накануне отставка хранителя королевских печатей. Екатерина II, внимательно следившая за ходом заседания Ассамблеи нотаблей, писала своему корреспонденту Гримму, узнав об отставке Калонна: «Ну а нотабли, с ними что будут делать? Я как раз в это время читала его докладные записки и говорила про себя: опять красование напоказ. Но действительных лекарств поискать трудно, а почва очень скользкая, потому что все скользят: проект чудесный, проект великолепный! В чем же дело? В каком же месте давит башмак? Широк что ли он слишком или слишком тесен? И в том и другом случае легко споткнуться»[60].
Упоминание о башмаке нуждается в пояснении. Дело в том, что, созывая за 20 лет до Ассамблеи нотаблей свою Уложенную комиссию, Екатерина говорила, что ее главная цель – узнать, «в каком месте жмет башмак» российского законодательства ноги ее подданных. Аналогия, что и говорить, поверхностная. Симпатизируя Людовику X VI, Екатерина плохо представляла себе обстановку в предреволюционной Франции, ожидая от него «энергического царствования».
Через три месяца после созыва Генеральных штатов Людовик XVI распустил Ассамблею нотаблей. Как бы подводя черту под периодом реформаторских иллюзий, французские историки республиканских убеждений Филипп Саньяк и Жан Робике писали: «Основная причина краха монархии заключалась в том, что у нее не было короля. Ничтожность короля развязала руки министрам. Людовик XVI чувствовал необходимость довериться кому-нибудь. Юный и слабый, он пытался опереться на строгого Морепа; он пожимал в порыве душевного волнения руки Тюрго, он был в сущности честным человеком, искал честных людей, которые помогли бы ему царствовать. Он питал надежды в отношении Неккера и даже Калонна; он допустил падение Тюрго, Неккера и Калонна и терпел Бриенна, которого презирал»[61].
Вывод, на наш взгляд, слишком очевидный, чтобы быть правильным.
Впрочем, обо всем по порядку.
2
Королевой Франции Мария-Антуанетта стала, может быть, чуточку рано. Четыре года, проведенные ею при версальском дворе в качестве супруги наследника престола, – это не 17 лет «скуки и одиночества», которые сделали Екатерину Великой государыней. Тем не менее искусством царственной рисовки она овладела не хуже российской императрицы. Как отмечала известная исследовательница истории французской монархии А. Фрейзер, «гламур Марии-Антуанетты – это современное слово выглядит в данном случае уместно – восхитительно подходил к ее положению королевы Франции. После воцарения красота или иллюзия красоты Марии-Антуанетты достигла своего пика, оправдав надежды, которые она подавала, прибыв из Вены совсем ребенком. Ее фигура, особенно грудь, округлилась. Широко расставленные серо-голубые глаза приобрели выразительность, их близорукость только придавала мягкости ее облику. Ее волосы, хотя их естественный цвет был обычно скрыт под толстым слоем пудры, потемнели, став из по-детски пепельных светло-русыми и очень густыми. Конечно, остались при ней и недостатки. Ее нос имел красноватый оттенок и, как обычно происходит с такими носами, с возрастом увеличился. Хотя тщательно продуманная прическа скрывала ее высокий лоб, с нижней, „габсбургской“ губой ничего нельзя было поделать. Художники обычно так и поступали, сосредоточившись на короткой, красивой верхней губе королевы»[62].
Став королевой, Мария-Антуанетта принялась создавать в Версале – вернее вокруг него – свой мир, свободный от чопорности и этикета, тот мир, в котором, как в детстве в Вене, она могла бы быть самой собой. Уже в июле 1774 г. придворный архитектор Габриель начал устраивать английский сад в подаренном ей королем Малом Трианоне. Со временем Трианон станет центром ее маленького блестящего и недолговечного мира. Но и – дерзким вызовом, притом не только дряхлевшему двору, но и городу. В декабре 1789 г. депутаты Национального собрания, потребовавшие показать им Трианон, не поверят, что за скромной простотой этого дома – с портретами родителей на стенах – не скрываются тайные алмазные чертоги, где проходили известные всему читающему памфлеты Парижу «оргии австриячки».
Однако с тягой к немецкому, почти бюргерскому, уюту Шенбрунна у
![Последний патрон [litres самиздат] - Чагин Владимир](/uploads/posts/books/427862/427862.jpg)
