«Прощайте, мадам Корф». Из истории тайной дипломатии времен Французской революции - Пётр Владимирович Стегний

молодой королевы соседствовала и тяга к удовольствиям, весьма недешевым для королевской казны. Тем же летом 1774 г. ювелир Бёмер, которому предстояло сыграть столь зловещую роль в деле об ожерелье, продал королю пару бриллиантовых сережек для Марии-Антуанетты стоимостью 348 тысяч ливров[63]. Одновременно с Бёмером рядом с Марией-Антуанеттой появляется и знаменитая Роз Бертен, которой предстояло стать «министром моды» версальского двора. Для первого представления оперы Глюка «Ифигения в Авлиде» она делает Марии-Антуанетте прическу а la Ифигения. Через два года, в 1776 г., на платья, пошитые у Бертен, будет потрачено 500 тысяч ливров (против предусмотренных бюджетом 150 тысяч). Страсть к Бертен королева сохранит до конца жизни – последнее свое платье она закажет 7 августа 1792 г., за три дня до взятия Тюильри восставшим народом[64].

Бурбоны жили в стеклянном доме, Мария-Антуанетта попробовала возвести в нем стены. Она отменила ежедневные публичные обеды королевской четы. На выходах вместо двух обязательных дам в придворных платьях ее сопровождал лакей, едва успевавший за ее стремительной походкой. Эта маленькая революция оказалась непереносимой для герцогини де Ноайль. Привыкшая со времен Марии Лещинской к тому, что французские королевы жили в тени своих супругов, «мадам Этикет» подала в отставку. Нарушение освященных веками условностей казалось ей святотатством. Герцогиня не смогла перенести того, что король, с молчаливой симпатией следивший за бурной деятельностью супруги, предложил братьям графам Прованскому и Артуа обращаться к нему в личном общении запросто, не именуя его каждый раз «Ваше Величество»[65].

Осенью 1775 г. около Марии-Антуанетты появляется 26-летняя Иоланда де Полиньяк. Очень красивая брюнетка с голубыми глазами, живая и общительная, в отличие от меланхоличной Ламбаль, Полиньяк была племянницей Морепа. В Версаль она попала благодаря своей двоюродной сестре Диане де Полиньяк, служившей у графини Артуа. С тех пор «рафаэлеву головку» Жюль де Полиньяк (она предпочитала, чтобы ее называли по имени мужа, имя Иоланда казалось ей «слишком средневековым») можно было видеть на придворных балах и в интимном обществе королевы. Мария-Антуанетта, увлеченная в эти годы борьбой с условностями версальского этикета, очень привязалась к Полиньяк. «Когда я с ней, я не чувствую себя королевой, я чувствую себя самой собой»[66].

Главную роль в «обществе» (sociéte) Полиньяк играл «триумвират» – барон де Безанваль, подполковник швейцарской гвардии, человек талантливый, но интриган и ловелас, граф д'Адемар, прекрасный певец, любитель театра, сочинитель куплетов, и любовник Полиньяк граф де Водрейль, пожалуй, наиболее влиятельный деятель этой группы. «Общество» собиралось у принцессы Роган-Гимене, дочери маршала Роган-Субиза, близкого друга покойного короля Людовика XV. Граф де ля Марк, друг Мирабо, сурово критиковавший «триумвират», перекочевавший со временем в Трианон, говорил, что в «обществе» Полиньяк l'ésprit[67] подменял ум. Действительно, члены «триумвирата» не стеснялись давать королеве политические советы, пытались проталкивать на важные места нужного человечка, выпрашивать субсидии и пенсии. Мерси-Аржанто был обеспокоен «безграничным доверием», которое Мария-Антуанетта питала к графине Полиньяк.

Интуиция не подвела посла Марии-Терезии, да и саму императрицу. Появление в Трианоне «малого двора» деформировало устоявшуюся систему сдержек и противовесов при версальском дворе. Не только Ноайли, но и Роганы и Монморанси начинали завидовать Полиньякам, бравировавшим свободомыслием и симпатиями к «философам». Королеву предупреждали. Однако когда ей говорили о том, что «общество» вредно для ее репутации, Мария-Антуанетта отвечала: «Вы правы, но эти люди по крайней мере ничего у меня не просят»[68]. Утверждение более чем спорное. По свидетельству Мерси, за первые четыре года фавора Полиньяк члены ее клана повысили свой совокупный годовой доход до 500 тысяч ливров. В начале 1780-х годов Жюль де Полиньяк был назначен главным конюшим, затем генеральным директором почт. Не были, разумеется, забыты и завсегдатаи «общества». Д'Адемар, к примеру, был назначен послом в Англию, не имея для этого особых данных.

Круг Полиньяк был, конечно же, не единственным расхитителем королевской казны. Траты двора, особенно при Калонне, достигли безумных размеров, превысив пятую часть национального дохода. Выкачивание денег из казны стало обычным явлением версальской жизни. «Госпожи тетки» на поездку в Виши на воды как-то потратили 3 миллиона ливров. Долги Артуа, оплаченные, кстати сказать, королем, составили в конце 1770-х годов 21 миллион, а Прованса – 10 миллионов ливров. Король пытался контролировать расходы братьев, но безуспешно. Жить в долг стало в Версале хорошим тоном.

Сближение с Полиньяк оказалось для Марии-Антуанетты чреватым и более опасными последствиями. Мерси, зорко следивший за настроениями королевы и борьбой в ее окружении, в письме к Марии-Терезии от 15 ноября 1775 г. отметил: «Ее Величество оказалась и продолжает еще находиться в затруднении, чтобы примирить принцессу де Ламбаль с графиней де Полиньяк. Эти две фаворитки, очень ревниво относящиеся одна к другой, пожаловались королеве друг на друга, впрочем, очень уважительно и проявив самую нежную чувствительность… Мне показалось, что Ее Величество не должна была обращать особого внимания на жалобы этих двух молодых персон. Дав подобный совет королеве, я указал, что это лучший способ обезопасить себя от ненужных неловкостей; однако существует еще одна причина, о которой я не сказал, но которая может иметь более серьезные последствия»[69]. И далее Мерси указал на очень важное обстоятельство: по его мнению, за спиной Ламбаль стояли герцог Шартрский, ее родственник, а также люди, чьих интриг посол «бесконечно опасался». Вполне очевидно, что речь идет о французских франкмасонах: в 1773 г. герцог Шартрский возглавил «Великий Восток» Франции, к которому был близок и граф Артуа. Ламбаль же была избрана в феврале 1781 г. великим магистром одной из женских лож. Видным масоном был и ее тесть герцог Пентиевр.

В проницательности, особенно по части придворных интриг, послу не откажешь. В начале 80-х годов даже Бомбель, с юности дышавший воздухом Версаля, удивлялся злословию, которое царило в кружке Полиньяк. В декабре 1779 г. Полиньяк, ставшая к тому времени герцогиней, заявила претензии на земли стоимостью 100 тысяч ливров, а когда Мария-Антуанетта попробовала отказать, призвала на помощь Артуа. Наметившийся союз Артуа и Полиньяк панически напугал Марию-Терезию: «Я поражена интересом, который моя дочь продолжает питать к семье Полиньяк, доставляя им столь неумеренные выгоды. Замешанность графа Артуа в этом деле еще больше увеличивает мои подозрения относительно интриганского характера этого принца (это самая опасная связь для моей дочери)»[70].

В конце концов, то ли под напором Мерси и Вермона, то ли сама осознав, что завсегдатаи кружка Полиньяк переходят границы дозволенного, Мария-Антуанетта сказала своей подруге, что не хотела бы видеть в ее салоне Водрейля и его друзей. Ответ герцогини ее поразил:

– Посещение Вашим Величеством моего салона еще не повод, чтобы изгонять