«Прощайте, мадам Корф». Из истории тайной дипломатии времен Французской революции - Пётр Владимирович Стегний

И еще одна, на этот раз русская, деталь: к рождению Марии-Терезии Екатерина II подарила ей усыпанную бриллиантами коралловую погремушку, стоимость которой оценивалась в 24 тысячи ливров[76]. Всего у Марии-Антуанетты будет четверо детей. В 1785 г. у нее родится второй сын, будущий Людовик XVII (10-летний мальчик трагически погибнет в июне 1795 г.), а в 1786 г. – дочь София-Беатрикс, которой будет суждено прожить менее года.

Сыновей Марии-Антуанетты крестил кардинал Роган, занявший к тому времени пост великого дародателя. Во время крестин второго сына герцога Нормандского они с Провансом обменяются двусмысленными ремарками относительно отцовства новорожденного. Через пять месяцев, в августе 1785 г., Роган будет арестован в Зеркальной галерее Версаля как главный подозреваемый по знаменитому делу об ожерелье.

От «Секрета короля» к «Секрету королевы»

1

– Кончились ее беззаботные денечки, – вздохнула Мария-Терезия, когда 18 мая 1774 г. до Вены дошла весть о смерти Людовика XV. К этому времени у австрийской императрицы вполне сформировался взгляд на дочь как на посла Габсбургов на престоле Бурбонов. Считая ее естественной обязанностью способствовать укреплению франко-австрийского союза и – в более широком смысле – распространению австрийского влияния на версальский двор, Мария-Терезия с типичным для Габсбургов эгоизмом не видела неловкого, сложного положения, в которое ставила при этом свою дочь.

Справедливости ради надо отметить, что такое отношение к династическим бракам в принципе вписывалось в стандарты дипломатии XVIII века. В январе 1762 г., когда у Испании, только что объявившей войну Англии, появилась идея женить – в соответствии с фамильным пактом 1761 г. – принца Астурийского, наследника престола, на австрийской принцессе, французский посол в Мадриде д'Оссон писал в депеше герцогу Шуазелю: «Было бы правильнее предложить в супруги будущему наследнику испанской короны принцессу, которая имела бы поистине французское сердце и не могла бы воспринимать вследствие инсинуаций своего дома принципы и чувства, которые были бы противны Франции»[77]. И хотя Шуазель, не терявший до конца Семилетней войны надежды на прямое выступление Вены против главного врага Франции – Великобритании, охладил пыл посла, не рекомендовав ему вмешиваться в устройство австро-испанского династического брака, д'Оссон получил благодарность и награду от Людовика XV – высказанные им мысли об использовании династических браков в интересах наращивания французского влияния были признаны правильными.

С первых дней нового царствования Мария-Терезия в переписке с дочерью и Мерси-Аржанто начала активно использовать то, что она называла «кредитом королевы», для усиления австрийского влияния в Версале. При появлении первых слухов об отставке д'Эгильона она ориентировала свою дочь (через посла) на то, что сохранение его в новом министерстве отвечало бы видам австрийской политики. Верженна, сменившего д'Эгильона на посту министра иностранных дел, Мария-Терезия со временем даже научилась уважать за ясность и последовательность его политики «улучшения», приведения в большее соответствие с интересами Франции австрийского союза.

Что касается Марии-Антуанетты, то сложность ее положения при дворе определяли, разумеется, не только виды, которые на нее имели в Вене, но и пресловутая слабохарактерность короля, запутанный контекст внутриполитической борьбы, вызванной групповыми и личными интересами членов королевской семьи, принцев крови, высшего дворянства. Людовик XVI стремился не обсуждать с женой вопросы политики. Для этого не было и формального повода – Мария-Антуанетта не была коронована вместе с ним в Реймсе (11 июня 1775 г.). В результате Марии-Антуанетте, разрывавшейся между двойной лояльностью – к своей старой и к новой родине, – нередко приходилось имитировать в разговорах с министрами осведомленность в государственных делах, о которых она порой не имела достаточного представления.

На первых порах Мария-Антуанетта благоразумно не вмешивалась в отставки или назначения министров, хотя появление в 1775 г. графа Сен-Жермена в кресле военного министра связывали с растущим влиянием Полиньяк. Отставку Тюрго, которого смели с места генерального контролера финансов прокатившиеся по Франции «хлебные бунты», при дворе объясняли якобы обнаруженными его письмами, в которых содержались нелестные отзывы о королеве (говорили, что письма были подделаны в «обществе» Полиньяк). Мария-Антуанетта писала матери 15 мая 1776 г., что «не огорчена» отставкой Тюрго, но «никак в нее не вмешивалась»[78].

Любопытно, что, приветствовав удаление «системного мечтателя», Мария-Антуанетта оказалась в одной компании с набиравшим силу министром иностранных дел Верженном. Оба они не могли простить Тюрго резкой критики готовившегося в то время вступления Франции в американскую войну, которую он считал самым большим несчастьем, потому что «это надолго, может быть навсегда, сделает невозможным проведение реформ»[79]. Однако непростые конъюнктуры европейской политики скорее противопоставили Марию-Антуанетту и Верженна друг другу. Серьезность постепенно зарождавшегося, неочевидного, но от этого не менее глубокого конфликта обусловливало и то обстоятельство, что Верженна причисляли к так называемым «министрам-роялистам» вместе с Бертеном, принцем Субизом, Сартином и маршалом де Мюи. Роялисты противостояли реформаторам – Тюрго, Мальзербу и Сен-Жермену. Мария-Антуанетта, будучи, так сказать, естественной роялисткой, в практической политике нередко поддерживала реформаторов[80].

Круг Верженна, собиравшийся в его замке Малый Монтрейль, включал консервативно настроенных хранителя печатей Миромениля, маршала де Буши, герцога Пентиевра, графа д'Анживилье. Они тяготели к так называемому «старому двору», в центре которого находились «госпожи тетки» и в который помимо роялистов входили «святоши», бывшие иезуиты и прочие «антифилософы». В этом же кругу вращались представители могущественных семейных кланов Роганов и Ноайлей, занимавшие влиятельные придворные должности[81].

Деятели «старого двора» не скрывали своего критического отношения к австро-французскому союзу. В 1778–1779 гг. их разногласия с «австрийской партией», которой покровительствовала Мария-Антуанетта, приняли форму открытого кризиса. Речь идет о так называемом первом «баварском кризисе», поставившем Европу на грань войны. Начался он после того, как 30 декабря 1777 г. в Мюнхене после тяжелой болезни скончался баварский курфюрст Максимилиан III Иосиф. С его смертью пресекалась старшая ветвь рода Виттельсбахов, правивших Баварией с 1180 г. Однако еще в XIV веке между тремя ветвями Виттельсбахов, включая Курпфальцскую и Цвайбрюккенскую, был заключен Семейный пакт, по которому их земли признавались общей собственностью, а в случае пресечения одной ветви права наследования переходили к другой. Этот порядок был закреплен в Вестфальском мирном договоре 1648 г., гарантированном Францией и Швецией. За три года до смерти Максимилиан I II составил завещание в пользу Пфальцского курфюрста Карла-Теодора, но поскольку у обоих курфюрстов не было прямых законных наследников, в перспективе Бавария должна была перейти во владение герцога Карла Цвайбрюккенского, главы младшей ветви Виттельсбахов. Впрочем, окончательное решение вопроса должно было приниматься на общегерманском сейме, где тон задавали соперничавшие между собой Австрия и Пруссия.

В дело, однако, неожиданно вмешался австрийский император Иосиф II, не скрывавший своих видов на Баварию. В качестве обоснования