вода струилась между берегов, в ней, крутясь, проплывали остатки ледяных гор. Промерзший до самых корней тополь за окном комнаты Гирша ожил. На черных ветках набухли почки, мокрые от капель воробьи деловито перепархивали с одной ветки на другую.
Время летело незаметно. Жизнь Гирша устоялась, новое русло, по которому она потекла, стало казаться ему обычным. Настя приходила два раза в неделю, но ее визиты уже не приносили ни ошеломляющего наслаждения, ни надолго остающейся радости. Он привык к ее мягким губам и податливому телу, они почти перестали разговаривать, быстро дарили другу удовольствие и прощались. После Настиного ухода Гирш мгновенно засыпал, без снов, без тревог.
Лишь один раз, уже летом, когда в открытую форточку дышало теплом, а в набравшей густоту шевелюре тополя сухо трещали кузнечики, Настя заговорила о том, чего Гирш давно ожидал.
С бесстыдством близких людей она, сидя на краю кровати, вытирала полотенцем свое потное тело.
– Люб ты мне, Гришка, – вдруг сказала она, опустив руки. – Всем ты хорош: и добрый, и щедрый, и ласковый. – Она улыбнулась, и Гиршу показалось, будто от ее улыбки исходит золотистый, жаркий свет. – И женилка твоя мне по нутру, – продолжила Настя, – вот только… – Губы ее поджались, глаза сузились, веки почти прикрыли глаза, длинные при свете свечи тени ресниц вытянулись до подглазий. Настя словно пыталась разглядеть нечто, стоящее перед ее мысленным взором. – Если бы ты был постарше, взяла бы тебя обеими руками и ни за что бы не отпустила. Но ты еще мальчик, совсем мальчик…
Гирш молчал, не зная, что ответить.
– И вот еще, Гришенька, – продолжила уже обычным голосом Настя, открыв глаза и продолжив обтираться. – Неправда вокруг тебя ходит. Не знаю зачем и не знаю о чем, но врешь ты нам, миленький.
Она посмотрела на вытянувшееся лицо Гирша и тихонько расхохоталась. Затем отбросив полотенце, прижалась к нему и принялась осыпать поцелуями.
– Не куксись, я тебя таким люблю, милого завирашку.
Слово было произнесено и перепугало Гирша. Особенно устрашало обещание взять обеими руками и ни за что не отпускать. Сегодня Настя думает, что он для нее молодой, но в голове у женщины ветер, и завтра она может решить, что возраст не помеха.
Пока не поздно, надо было прекращать свидания, но Гирш понятия не имел, как такое можно сделать. Это была его первая связь с женщиной, он боялся Настиных слез, не хотел обидеть и вообще плохо представлял, что говорят в подобных случаях.
Глава третья
Грамматика жизни
Лето перевалило за середину, вечера стали наливаться сырой прохладой. Под тополем снова выросла лужа, исчезнувшая еще в мае.
Бестужевские курсы закрылись на каникулы, и Даша проводила в лавке куда больше времени, чем обычно. Исподтишка, вполглаза Гирш успел ее хорошенько рассмотреть и сравнить с Настей.
Сравнение было явно не пользу кухарки. Если от жаркого тела Насти исходила волна почти физически ощутимой чувственности, Даша была практически бестелесна, воздушна и неуловима. Она походила на дуновение ветерка, на сладкий шепот листьев, на перистые облака высоко в голубом небе. Гирш пытался представить ее обнаженной, сидящей на кровати с полотенцем в руках, и не мог.
– Но ведь она такая же, как и все другие, – говорил он себе. – Придет время, и ей придется отирать пот с разгоряченного любовью тела. Или не придется? Возможно, утонченные интеллигентные женщины делают это по-другому?
Он отворачивался, живая Даша мешала ему представить ее на краю кровати. Но, даже отвернувшись, он не мог ничего поделать с собственным воображением. Оно категорически отказывалось соединить Дашу даже с малейшим намеком на чувственность.
В середине августа, передавая Гиршу очередной роман, Даша спросила:
– Григорий, вы говорили, что хотите услышать английскую речь. Не передумали?
– Нет, что вы! Но только англичане в нашу лавку не заходят и на улицах тоже не попадаются.
– У вас есть удивительная возможность прослушать курс английского языка в университете.
– У меня? – Гирш чуть не раскрыл рот от удивления. Хотя, судя по смешинкам, мелькнувшим в глазах Даши, он все-таки его немного открыл.
– Да-да, у вас! – Даша отложила в сторону учетную книгу, в которой проверяла записи, сделанные отцом, и подошла к Гиршу. От нее едва уловимо пахло полевыми цветами.
– У вас, у кого же еще!
– Но как?
– Один из моих товарищей, Паша Хвалынский, студент Московского университета, уехал на каникулы к родителям в имение под Костромой. Недавно мы получили от него весточку. Отец тяжело болеет, дела в имении расстроены. Он вынужден пропустить осенний семестр, чтобы привести в порядок хозяйство и поухаживать за родителями. За курс он уже заплатил и предлагает, чтобы кто-нибудь воспользовался его правом на учебу.
– Я, в университет… – Гирш с трудом подбирал слова. – Но кто меня туда пустит? И я же не знаю там ничего.
– Это как раз не сложно, – улыбнулась Даша. – Паша Хвалынский живет вместе с Колей Каратаевым. Паша, как чувствовал, не стал брать с собой студенческий билет. И форменную тужурку оставил. Пойдете с Колей в тужурке Паши с его билетом. Коля все объяснит студентам, вряд ли кто донесет начальству. Только вот, – Даша окинула Гирш оценивающим взглядом, – вряд ли его одежда вам подойдет. Паша высокий, плечистый, в его тужурку двое таких, как вы, уместится.
– Так что же делать? – разочарованно произнес Гирш.
– А хочется посидеть на лекциях?
– Очень!
– Придумаем что-нибудь. Время еще есть.
На том разговор и закончился. Словно сказка прошлась по лавке колониальных товаров, диковинная заморская птица взмахнула синим крылом, ослепила и тут же исчезла.
В следующие два дня Даша, будто нарочно, не произнесла ни слова об университете, а Гирш не решался завести разговор.
«Может, она пошутила, – думал он, – или, увидев, какой я мямля и пентюх, передумала».
Чем больше он думал о лекциях, тем больше ему хотелось на них попасть. Даша была права, говоря про удивительную возможность. Каким еще образом полунищий приказчик мог оказаться в университете?
Чтобы как-то успокоить снедавшее его нетерпение, Гирш взялся за учебник по английской грамматике, полученный от той же Даши. После прочитанных романов он легко понимал буквальный смысл большинства фраз, а словарный запас стал таким, что незнакомых выражений практически не осталось. Но общее значение грамматических правил от него ускользало, требовались объяснения.
На третий день с утра в лавку зашел покупатель, молодой человек с продолговатым лицом, на котором выделялись ярко-красные губы. Глаза у него были живые, быстрые, но держался он спокойно, даже равнодушно. Обежав глазами полки с товарами, он собрался что-то спросить, но тут к
