class="p1">– Понял! – воскликнул Гирш.
– А меня зовут Никки, тоже, разумеется, для друзей. Усвоил?
– Усвоил, Никки!
– Тогда в путь, Паша. До Моховой идти полчаса, по дороге я тебе кое-что расскажу. Кстати, носовой платок у тебя есть?
– Носовой платок? – удивился Гирш. – Для чего? Сморкаться?
Вопрос застал его врасплох. В Бирзуле платки сроду не водились, да и в Москве все его знакомые пользовались для нужной цели двумя пальцами.
– Платок – это как пароль, – улыбнулся Никки. – Промокнуть пот, отереть губы, если приспичит, то и высморкаться. Но главное – показать, что он у тебя есть. На, возьми пока один из моих.
Гирш взял платок, сунул в карман и тут же забыл о нем.
По дороге говорилось плохо, на улице стоял несмолкаемый шум. Дребезжали извозчичьи пролетки, грохотали по булыжнику мостовой ломовые телеги, каждый ехал как хотел, не признавая ни левой, ни правой стороны. Экипажи ударялись один о другой, сцеплялись, возчики орали друг на друга, лошади мочились на мостовую, и по желобку вдоль тротуара текли желтые зловонные ручейки.
Но Каратаева все это не смущало, он говорил громко, воодушевленно, подтверждая свои слова резкими взмахами рук.
– Наш университет не просто место получения знаний, это… это… это, брат, кузница новой России, колыбель свободы и равенства, основанных на любви к Отечеству. Да знаешь ли ты, что такое любовь?! – вскричал Каратаев, хватая Гирша за рукав.
– Нет, – признался тот. – Я много думаю об этом, но не могу сообразить.
Гирш обрадовался, предположив, что Никки поможет разобраться в его отношениях с Настей. Но студента понесло совсем в другую сторону.
– Все мы знаем слова Евангелия: «Любите друг друга как самих себя». Об этой любви идет речь? Но где ты видел людских особей, выполняющих сие повеление?
Гирш пожал плечами.
– А может, любовь – это семейное понятие? Привычка и обязанности. Страж, лежащий у порога, охраняющий семейный очаг? Нет, скучно!
Никки остановился и картинно воздел руки к небу.
– Любовь к Богу? Это чувство можно уверенно поделить на две составляющие: страх перед адом и желание попасть в рай. Нет, любовью сей конгломерат может назвать только глухой слепец!
Что же остается? Любовь к науке, искусству? Она зиждется на желании прослыть ученым, стать живописцем или музыкантом. Хорошо зарабатывать, наслаждаться женским вниманием и уважением мужчин. Сколько здесь личного, мелкого, замешанного на затхлой похоти и честолюбии низкого пошиба! Где же оно, великое очищающее чувство, где аристотелевский катарсис? В чем же заключаются основные идеи жизни?
Гирш не понимал половины слов, но слушать Никки и наблюдать за его ужимками было интересно.
– Спросим прямо – что есть любовь к отечеству? – вскричал Никки. – Приязнь к грунтовым породам, образующим его основу? Или к зеленым насаждениям, произрастающим на этой основе? Нет, опираясь на законы логики, приходится признать, что любовь к отечеству есть любовь к проживающим в нем людям и стремление к совершенствованию этих людей!
Гиршу рассуждения Каратаева казались запутанными и малодоказательными, но студент был так увлечен, так тепло смотрел на Гирша и столь артистически жестикулировал, что устоять перед магией его обаяния было невозможно.
– Такая любовь, – продолжал между тем Никки, – выше всякого разума, она сама источник разума, она основа реальности и единственный творец жизни и времени. Надеюсь, ты понимаешь, Паша, что этим самым я формулирую учение о бытии, о жизни и блаженстве?!
Гирш растерянно улыбнулся. Никки улыбнулся в ответ.
– Заговорил тебя, бедолагу. Ну ничего, ничего, это с непривычки, через семестр все встанет на свои места. А сегодня ты увидишь удивительного доцента. Красницкий читает английскую грамматику как курс философии жизни. Уверен, тебе понравится.
Внезапно дома разбежались по сторонам, улица резко расширилась, словно вдохнув воздуха. Разночинные дома превратились в роскошные особняки. Солнце играло в дочиста отмытых стеклах огромных окон. Откуда-то сладко несло ароматом утренних булочек. Во время своих хождений по Москве Гирш иногда забредал в эту часть города, но чувствовал себя неуютно и сразу сбегал в привычную сутолоку переулков.
– Россия ждет нас, – негромко произнес Никки. – Родина призывает тех, кто сердцем слышит ее призыв.
Он взял Гирша за руку.
– Помнишь, что сказал поэт?
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Гриша, ты готов идти с нами?
У Гирша защипало в носу. И от неожиданной дружеской близости, и от того, что Николай назвал его Гришей, и от того, что наконец он кому-то нужен, и нужен не просто так, а для большого, важного дела. И он будет делать его вместе с Каратаевым, вместе с Дашей!
Вместо ответа Гирш крепко сжал руку Каратаева.
– Ну вот и отлично! – воскликнул тот. – По вечерам мы собираемся дружеской компанией в Палашевском переулке, в доме рядом с банями, говорим, спорим, смеемся. Приходи обязательно! В новой свободной России будет место для всех!
При входе в университет никто не спросил у Гирша, кто он такой, никто не проверил документы. Никки проводил его до аудитории.
– Первой парой сегодня грамматика Красницкого. Потом пара по общему языкознанию и пара по латыни. Все, кроме Красницкого, тоска смертная. Советую конспектировать его лекцию, а дома повторять. Тогда будет толк.
– Спасибо Никки. Вот только…
– Что? Спрашивай, не стесняйся.
– Что такое пара?
Каратаев расхохотался. Смеялся он сочно, громко, заразительно. Несколько студентов, стоявших неподалеку, обернулись на его смех и невольно заулыбались. Отсмеявшись, Никки взялся за объяснение:
– Ожидал любого вопроса, кроме этого. Хотя, если подумать, он самый напрашивающийся. А ответ прост: пара – это две лекции по сорок пять минут с десятиминутным перерывом. Ладно, иди подыщи себе место в аудитории. Как правило, где садятся в первый раз, там и продолжают сидеть. Нижние ряды заняты, даже не пытайся там найти место. Сразу иди на галерку, повыше. Честно говоря, оттуда и видно лучше, и куда спокойнее. Можно при желании заниматься своими делами.
Гирш крепко пожал протянутую руку и по совету Каратаева сразу забрался на верхотуру. Уселся поудобнее, пристроил тетрадь и несколько до остра очиненных карандашей. Никаких своих дел у него не намечалось, самым что ни на есть своим была лекция, которую он пришел слушать.
Несколько раз он ловил удивленные и даже настороженные взгляды. Видимо, не все студенты разделяли прекраснодушие Каратаева, неприязнь к новичку – обычное, хорошо знакомое Гиршу отношение – не миновала и университетскую аудиторию.
Красницкий внешне ему не показался. Среднего роста, сутуловатый, с крупными, но выразительными чертами лица, большими задумчивыми глазами. Одет он был скромно, держался просто и спокойно,
