возмущенно воскликнул Ян, брызжа слюной. – Я уже думал, вы вообще не придете! – Он потряс Лене, как мешок с картошкой. – Эта мерзавка напала на меня! Коварная и подлая, как все Воскампы!
– Спасите! – в ужасе закричала Лене, поднимая руки, чтобы защитить лицо.
Но дрост лишь посмотрел на нее с презрением.
– По поручению судебной канцелярии и на основании судебного и процессуального устава нижестоящих судов Королевства Ганновер я пришел, чтобы арестовать тебя, Лене Воскамп, – произнес Август Витте.
Ян толкнул ее, и она упала прямиком в объятия Йоханна Круйка, который оскалился, обнажая гнилые зубы.
– Вы с отцом виновны в гнусном пиратстве. Вы погасили огонь на маяке и устроили засаду. А когда появился береговой пристав, ты убила его.
– Нет! – закричала Лене, задыхаясь от смрада: Круйк вонял, как вчерашняя рыба, пролежавшая весь день на солнце. – Это они! Йорг и все остальные из деревни!
Тем временем Йорг, самый богатый человек в Хогстерварде, спустился с лестницы и протиснулся мимо своих сыновей, бросив на них раздраженный взгляд. Бирте сжала губы в торжествующей улыбке. Она появилась как раз вовремя, чтобы предотвратить самое худшее – не изнасилование, а безумное намерение Каспера жениться на Лене прямо в коридоре дома. Опустив плечи, юноша стоял рядом с братом и наблюдал, как воск капает со свечи на пол.
– Это не я! – Лене вложила в свой голос всю силу убеждения. – Спросите у смотрителя маяка, с кем он был в сговоре!
– Мы уже спросили, – самодовольно ответил дрост и махнул своим помощникам. Круйк и Андреас схватили Лене с обеих сторон. – Маяк погасил твой отец, Генри Воскамп. Он ударил смотрителя, а ты убила пристава. Довольно лгать, девочка. Это тебе не поможет. Ты предстанешь перед судом по законам Ганновера. Ордер на арест будет исполнен!
Лене изо всех сил сопротивлялась, брыкалась, отбивалась, но все было бесполезно: ее уводили прочь.
– Каспер!
Юноша поднял голову, их взгляды встретились.
– Я беру тебя в супруги! – крикнула Лене в отчаянии. Она сделала рывок и наконец смогла повернуть голову. Увидела, как Бирте беспомощно всплеснула руками и что-то пробормотала. Потом Йорг дал Касперу такую оплеуху, что тот рухнул на пол. Остальное утонуло в хаосе – и в мучительной безысходности.
Тюрьма в городе Лер была тесной, сырой и отвратительно грязной. Крысы шныряли у ног, а воздух был пропитан смрадом от стоявшего в углу ведра с нечистотами. Свет проникал только через решетчатое окно под потолком, и день сливался с ночью, как и все бесконечные часы ее заточения. Чем дольше Лене здесь находилась, тем более безнадежным казалось ее положение.
Вместе с ней в камере находились еще две женщины: Каролина, которую обвиняли в том, что она бросила ребенка, и воровка по имени Йоханна, которую также обвиняли в бродяжничестве. Они обе уже долго ждали своего приговора. Лене сразу забилась в дальний уголок, уступив соседкам место у двери, где можно было первой дотянуться до кувшина с водой и куска заплесневелого хлеба.
Тюрьма не оставляла надежды. В соседних камерах были заключены мужчины, и, судя по их крикам и стонам, многие из них находились на грани безумия.
– Генрих ждет уже два с половиной года, – сказала Йоханна, чей возраст невозможно было определить: ей могло быть как тридцать, так и сто лет. Ее юбка висела лохмотьями, рубашка и платок были изрешечены дырами, язвы на руках сочились гноем, ногти на скрюченных пальцах напоминали когти. – Он ограбил дом, украл деньги. А раньше был на службе под голландским флагом и побывал в Вест-Индии. Генрих! – крикнула она через решетку двери.
– Чего? – отозвался грубый голос.
– Где ты там был?
– На Кюрасао! – раздался ответ. – Десять лет и шесть месяцев, двойной срок! Эти проклятые вербовщики обвели меня вокруг пальца!
– Кюрасао, – повторила Йоханна, кивая Лене с таким удовлетворением, будто сама там побывала. – Здесь все бывалые люди. А ты что натворила?
– Ничего, – тихо ответила Лене, но в ответ услышала лишь насмешливое фырканье.
В какой-то миг она потеряла счет времени. Не могла понять, прошло несколько дней или несколько недель с тех пор, как она оказалась в этом ужасном месте. Хлеб и вода, что им приносили, были заражены. Укусы клопов и блох она уже почти не ощущала, но царапины воспалились. Волосы сбились в колтуны. Платье у нее отобрали – выдали вместо него лохмотья, настолько грязные, что можно было поставить в угол, как деревяшку. Снаружи, должно быть, уже бушевала весна. Деревья зеленели, на полях цвел рапс. Но здесь, в камере, существовало только одно «время года», и называлось оно Бедствием. У Лене не было денег, чтобы хоть как-то облегчить свою участь. Все ждали суда, но девушка подозревала, что о них просто забыли.
Время от времени Каролина начинала петь слабым, призрачным голосом – чаще всего колыбельные для своего брошенного ребенка, который не пережил ледяную февральскую ночь на ступенях церкви.
– Ее на виселицу как пить дать отправят, – шепнула Йоханна сокамернице. Лене лежала, свернувшись калачиком на трухлявой соломе, и надеялась, что желудочные спазмы скоро пройдут. – Лучше бы она утопилась вместе с малышом.
– Все замерзло, – раздалось из другого угла. – Мне пришлось бы прорубать лед. И я не хотела убивать ребенка!
– Но ведь убила, – язвительно выкрикнула Йоханна, и в следующее мгновение женщины снова сцепились.
Лене зажала уши. Неужели в аду хуже? Может ли вообще быть хуже?
Иногда Каролина пела народные песни и баллады. И вот однажды – утром, вечером или днем, кто теперь может сказать? – она схватила Лене за руку.
– Знаешь что? Я твое будущее вижу.
– Неужели?
– Дай мне хлеба, и я расскажу, сколько у тебя будет возлюбленных.
– Неужто ты всерьез думаешь, что у меня еще кто-то будет?
Но это было хоть какое-то отвлечение от беспросветной тьмы, пусть и сомнительное. О мужчинах в этом аду думать не приходилось. Тем не менее Лене отломила кусочек хлеба и сунула его в скрюченную руку.
– Ну давай, говори.
– Их четверо будет.
– Четверо? Боже правый! Не слишком ли много?
– Четверо, – настаивала Каролина своим странным напевным голосом. – Четыре раза влюбишься, трижды потеряешь, а четвертый будет последним.
Забрав хлеб, Каролина сразу же отошла в свой угол, не собираясь рассказывать Лене подробности ее бурной личной жизни, и вскоре это странное пророчество было забыто: слишком много сил уходило на выживание.
И вот однажды, в день, который Лене переживала, как в тяжелой лихорадке, тюрьму охватила необычная суета. Йоханна и Каролина прекратили свои пререкания. Было слишком рано для дневной порции воды и хлеба, так что предстоящее событие ощущалось
