И тогда этот парень Курций взял и бросился в трещину, что-то там про храбрость прокричал и бросился, после чего земля и сомкнулась. Людей, значит, спас. Вот уже сколько лет прошло, а помнят об этом и даже в книжках пишут. А про Якова и Марью никто ничего не написал. А я тебя спрашиваю, чем они хуже того парня? Тоже людей спасли, и ничего там не кричали, просто прыгнули и поплыли от шлюпки, чтобы, значит, себя не травить. А сейнер пустил пузырь в небо и потонул.
Сысун снова разлил по стаканам.
— Ну, чтоб земля была ей пухом! — и Сысун, опять не дожидаясь меня, выпил. — Случай. У нас на сейнере крысы завелись. Мышеловки для них — оружие неэффективное, ядом травить тоже нельзя: заберется куда-нибудь за переборку и подохнет. А вонь? Приволокла Марья кота. Здоровенный такой рыжий субъект. Морда как ящик, лапы-крюки — ну, бандит на четырех лапах, и только. Марья говорит нам, что теперь все разбегутся, как только его увидят. Наступила ночь. Увидел субъект своих клиентов да каак заорет! Орал до тех пор, пока Марья не забрала его в свою каюту. «Ничего, — говорит утром, — привыкнет». А я думаю себе, вряд ли привыкнет. Чего она с ним делала, я уж и не знаю, но только оклемался кот. Стало на корвете крыс меньше, не так стали безобразничать, как раньше. Как она его храбрости научила, никто не знает, но к чему я это тебе рассказываю, квартирант? А к тому, что при Марье самые трусливые в огонь лезли и ничего не боялись...
3. ПЕРВЫЙ РАССКАЗ СЫСУНА
С первым звоночком меня призвали: в двенадцать объявили, а в два с вещмешком в военкомате был. На торпедные катера меня определили, а потом в дивизион тральщиков перевели. Ну, скажу я тебе, и помучился я на тех торпедных катерах! И на голове, и на плечах, и на ногах, и на руках — всюду были синяки! Ростом бог не обидел, а на катерах все как игрушечное: и каютка, и трапчик, и рубка, и камбуз, только торпеды не игрушечные. Одну под ватерлинию — и со святыми упокой! Попервоначалу от той тесноты очень страдал, а потом пообвыкся, и уходить было жаль. Вот что было хорошо, так это кормежка на катерах!
Был на нашем «30» поваром студент один. Не помню, откуда он родом, помню только, что студентом до войны был, а на «30» заряжающим и поваром. Чего только не знал! Заварит борщ флотский, скажу тебе, в жизни такого не едал: наваристый, запашистый, вкусный! Притащит в кубрик, начнет черпаком разливать, а сам такие байки травит, что вкуснее борща. И всегда у него добавки получить можно было — с запасцем варил студент. Доливает, бывало, а сам рассказывает, что был такой француз-повар, звали его то ли де Ватель, то ли ва Датель, только мужик этот покончил с собой: еды не хватило всем желающим. А раз, помню, послали меня на кухню дневалить, в помощь студенту, значит, так он мне, хошь верь — хошь не верь, говорил, что поварам даже памятники ставят. Рыбаку одному, в Голландии, за то, что изобрел, как голландские селедки солить, памятник поставили. Звали его Бёкельсоном. Точно, Бёкельсоном. Запомнить-то просто: Бёкельсон — Кальсон. На тральщик я уже попал после того, как нас «юнкерсы» потрепали. Вот в том бою и погиб тот парень... — Сысун с минуту помолчал, потом продолжил рассказ.
— На тральщике я быстро оклемался: до войны рыбку тралил, а с войной мины. Много этих самых штук набросал фашист! Как ночь — он тут как тут и ну швырять, а мы поутру в море — и рвем их. До октября этим веселым делом занимался, а потом в морскую пехоту перевели: в ноябре-то фашист весь Крым взял. Ох и быстро шел! Только Севастополь один в Крыму и стоял. До лета сорок второго года воевал я в Севастополе, а потом, когда город оставили, нас под Сталинград.
Степями шли. Пехом. Полторы тысячи в жару, воду только под конец дня давали. С утра селедки поедим, чтоб на переходе пить меньше хотелось, и прем степью до темноты. Два привала по десять минут, один — на час, а ночь спим с 23 полста до рассвета. Под Сталинградом, из тех, кто в экипаже со мной были, трое осталось: я, Филипушко и кореш с Матросской слободы. Повоевали малость в одном месте, поехали в другое. В октябре сорок третьего 4‑й Украинский вышел к Перекопу и Сивашу. Я тогда в разведроте обретался.
Вызвал меня как-то капитан Соломко, начразведроты нашей, и говорит мне: «Ступай-ка, Сысун, в штаб да получи там рацию. Завтра, как стемнеет на этой земле, пойдешь с группой в тыл врага. Сделаете, как положено, проход в проволочном заграждении, углубитесь в оборону фашистов. А пойдет с вами один человек, вам незнакомый. Оставишь, Сысун, его там, рацию ему отдашь, а сам начнешь отходить и у «ничейной» завяжешь бой, да поскандальней. Все ясно?» — «Так точно, товарищ капитан», — как положено, отвечаю, налево кругом, и с левой ноги шагом марш из землянки. Отобрал я шесть своих ребят. Ивана хромого взял, ну, того, что сегодня на кладбище крышку гроба нес, тогда-то, в, сорок третьем, он хромым не был. Якова Филипушку взял, сам, да еще трое с нами... Они там, на «ничейной», и остались... Ивану в тот раз ногу-то и повредило, его Филипушко вынес на себе. Да и мне перепало: кровищей поистек. Но я это вперед забежал. Взял я, значит, в штабе рацию, донес ее до разведроты и стал людей готовить: гранатки в тряпицы поувязали, чтоб, значит, ненароком не звякнули в пути, автоматики подогнали, документы свои политруку сдали и пошли к Соломко. Пришли, я доложил по форме, и стали ждать незнакомого нам человека. Через полчаса входит сам начальник штаба майор Кудинов. Ох и лихой был мужчина, я тебе скажу! А с ним баба. Годков к тридцати. Уж больно красивая была! Филипушко мне и шепчет: «Куда же такую бабу, да в тыл к шакалам?!»
Ну, значит, Кудинов поставил нам задачу, и мы пошли. В траншейке я всех в ряд построил и говорю: «Попрыгаем, славяне». Мои, значит, хлопцы попрыгали; а я послушал — не звякнет ли чего у них. А тишина в ту ночь стояла, как в покойницкой. Любой брех за версту слыхать. А Марья стоит смотрит на нас и
