в него мин, потом мы добавили, а только нет разницы — на чьей мине смерть найдешь. Смерть и есть смерть.
Добрались мы с Филипушкой до места дня за три, доложились в штабе и получили назначение на тральщик «Гордый». Чего уж в нем было гордого — не знаю, только в нас той самой гордости было хоть отбавляй. Еще бы, сам посуди: разведчики, грудь в крестах, война к концу идет, мы неубитые да еще на флот определены.
Два дня пожили на базе, ждали, когда наш «Гордый» домой вернется из похода. Дивизион из двух видов тральщиков состоял: эскадренные это те, что корабли флота проводят за тралами в море и для разных траловых работ далеко от базы, и базовые, рейдовые — для траления в своих водах. Вот на рейдовый тральщик и взошли мы, когда он пришвартовался после похода.
Это раньше, при царе Горохе, были «прорыватели минных заграждений» — пароходы-лапти вместимостью в четыре-шесть тысяч брутто регистрированных тонн с возможно большей осадкой. Посылали эти «лапти» впереди флота в места, подозреваемые в отношении мин. Подрывались они на минах и создавали в заграждении проходы, через которые боевые корабли проходили беспрепятственно. А чтобы эти «лапти» не тонули, трюмы их загружали пустыми бочками и для увеличения осадки песку насыпали. Таким манером и боролись с минами.
Водоизмещением наш «Гордый» был 100 тонн, скоростью до 20 узлов, вооружением — две пушки по 45 миллиметров и два спаренных зенитных пулемета. Не густо, но сердито. Постояли мы сутки на базе и пошли в море. Задача нам была для «Гордого» одна: обнаруживать и уничтожать минные заграждения.
Чего, казалось бы, легче? В тыл на брюхе ползать не надо, «языков» от тебя начальство не требует. Забросил себе трал — и топай узлов в 16, а если мины, так они есть, а нет их, так и нет, как говорят в Одессе. Однако уже после первого похода понял я, что служба у нас не из легких. В первом походе мы разных мин штук до тридцати сняли. Какая из мин рванет, а что потерпеливей, ждет, пока ее из зенитных пулеметов расстреляют. До разведки я плавал на тральщике, и мне, казалось, привыкать без надобности. Но скажу, за три года этих разных мин столько понабросали, что и мне эта работа в диковинку показалась. А Яков, тот просто рта не закрывал от удивления и чтоб, значит, не оглохнуть от взрывов. Но все было благополучно, пока не добрались мы до Керченского пролива. Вот тут-то и началось! Стали мины рваться... справа и слева, и с тралом и без.
Прочесали мы тралом путь, штурман на карте проход пометил, пошли дальше. Идем себе назад. И вдруг какая-то шалая мина к‑ка‑ак рванет! Наш «Гордый» в крен положило: одну дугу выписал, начал вторую, а тут еще одна мина сработала. «Гордый» и вовсе плавучесть потерял. Ноль! Как скорлупа от ореха — то правым черпанет, то левым. Капитан третьего ранга Козлов, как и ты, из Москвы, с Чистых прудов, ранение в ноги получил, а с мостика не уходит. Якову голову о турель разбило и контузило, в машине мотыли пробоины латают. Самое время «SOS» на базу подать, а радист без сознания.
Машины работают, а «Гордый» пляшет себе на волне — винт повредило. Ну, думаю, конец пришел. Сейчас еще одна сработает, и пойдем крабов на дно кормить. Да нет, обошлось. Старший офицер вызвал базу, часа через четыре взяли нас на буксир и повели. Мы к тому времени успели на тральщике порядок навести: раненых перевязали, капитана в каюту отнесли, мертвых парусиной накрыли. Порядок. До базы доплелись, раненых в госпиталь, нам отдых на сутки, а потом за ремонт. Недели три латали «Гордый», и снова поход. Команду доукомплектовали: на место Якова человека прислали, за капитана наш старший офицер капитан-лейтенант Терехин стал, в машину двух мотылей добавили. И радиста прислали... Марью.
Врет, кто утверждает: баба на корабле — быть несчастью. Пережитки! С Марьей мы ни разу на мину не наскочили! Как заговоренные ходили. Мины рвем — и никаких тебе ЧП. Счастливая была Марья! При ней всегда и радость и счастье на коротком поводке, как щенки, бегали.
Друг друга мы узнали сразу, обрадовались и в первый же день пошли Якова проведать. «Лежал он в Керчи, в госпитале. Стала Марья навещать Якова. Я все вижу, мешать им не мешаю, но и радости нет. А тут и май сорок пятого подошел. 9 мая, в День Победы, они и свадьбу сыграли. Яков из госпиталя вышел и демобилизовался. Марью тоже не держали — женщина. Отпраздновали мы и Победу и свадьбу, а потом вещички за спину и уехали. Я было тоже рапорт о демобилизации, а мне говорят: «Не торопись, Сысун, а кто мины из моря таскать будет? Повытаскиваем, тогда и ступай домой. А пока ходи себе по морям, матрос Сысун, счастливый человек».
Я так и плавал на «Гордом» до декабря сорок седьмого. До мичмана дослужился. Все мины вроде повытаскивали. От Якова и Марьи письма приходили: писали они мне, что работают вместе на СЧС, а стоят в Камышовой бухте. Собрался я и поехал к ним. А куда мне было еще? Один я на этом свете...
6.
«Заявление. Прошу зачислить меня матросом на СЧС-236». О чем еще писать? Кажется, все написал. Может быть, о войне? Так все воевали. Может быть, о том, что до войны работал на СРТ? Так об этом в анкете есть.
И перо «рондо» вывело: «Сысун». Теперь все. Теперь можно и к начальнику отдела кадров.
Человек за столом в морском кителе, левая рука в черной перчатке. «Фронтовик», — уважительно подумал Сысун.
— Значит, к нам просишься? Почитаем, что ты тут понаписал. Так... Коротко излагаешь, моряк.
— А чего писать? И так все ясно, товарищ...
— Капитан третьего ранга.
— И так все ясно, товарищ капитан третьего ранга.
— Точно, моряк, все ясно. С моря пришел, на море просишься. Воевал где?
— На 1‑м Белорусском, на 4‑м Украинском, на тральщиках.
— Награды две «Славы», «Красная Звезда», «Отечественная», медали... Хорошо воевал, моряк! А почему на 236‑й просишься?
— Друзья у меня там. Воевали вместе.
— Это правильно. С друзьями работать легче. Ну, оформлять?
— Оформляйте, товарищ капитан третьего ранга.
— А не обидно, что матросом идешь? Ведь до мичмана
