улыбается. Я, значит, ей говорю: «Что же вы не прыгаете?» А она засмеялась и говорит: «Напрыгаюсь. Это вам, мужикам, в охоту, а мне не надо. У меня ничего не звякнет».
Ребята мои засмеялись. «Отставить смех, славяне, — говорю я, — примета плохая — смеяться перед делом». Вылезли мы из окопа и поползли себе один за другим. Саперы нам еще полоску разминировали и пометили. Доползли, проволоку покусали и дальше себе отправились. И все так тихо, спокойно. Только подносуха в лицо метит. Так и колет. Ползем, а я себе думаю: нас по шесть, по девять в тылы пускают, а она одна идет и не боится. Колхозом не так страшно, а одной? Как представил себя в тылу одного, аж кровь застыла! Доползли до места, она маскхалат скинула, рацию на себя и говорит: «До встречи, прыгуны. Проситесь через недельку-другую встречать меня», — и пошла себе одна в темень. Спокойно так пошла, по-домашнему, как за хлебом ходят. «Вот это женщина!» — шепчет мне Иван. Полежали мы с часик, послушали. Все тихо, значит, все в порядке, можно и возвращаться. На обратном пути мы ужасно как наскандалили, побили их много, но и наши трое остались там. Добрались до своих, Ивана в госпиталь, меня в санбат: рана была пустяковая, но кровянистая.
Недели через три, я уже из санбата вышел, вызывает меня снова капитан Соломко и говорит: «Подбери, Сысун, себе двух хлопцев и ступай на то же самое место, встретишь там знакомого тебе человека. Бой не завязывай, постарайся без скандала увести людей. Все ясно?» — «Так точно, товарищ капитан», — отвечаю, а сам уж и людей в уме подбираю. Значит, думаю, Филипушку возьму, сам пойду, раз велено, и Паршина возьму.
Наступила ночь, а мы уже ползем. Добрались до места, а знакомого человека там нет. Лежим, ждем. Час лежим, другой лежим. Через пару-тройку часов и светать начнет. Филипушко мне и говорит: «Сысун, ты как хочешь, а я отсюда не уйду, пока наша знакомая не придет». Вдруг слышим, ползет к нам кто-то. Паршин отполз в сторонку, чтоб, значит, нас не обнаружить, а ползуна встретить. Только слышим, Паршин пичужкой свистнул: это значит, знакомая наша объявилась. Подползли они, она и говорит: «Здравствуйте, товарищи! Заждались?» — спрашивает. «Заждались», — отвечаем.
Пошли мы назад, а утро тут как тут. Не пройти нам «ничейную», заметят, а приказ был: доставить целой, невредимой и без скандалов. Принял я решение — пересидеть день в балке, а ночью дойти. Посоветовались, мой план одобрили. Замаскировались себе и лежим. И тут, как назло, подошла к балке ихняя воинская часть — с роту примерно. Многовато на четверых, если и Марью считать! Все бы ничего, да стали фрицы в балку по большой и малой нужде бегать. Заволновались мы, а вдруг ненароком сунется какой из них к нам поближе? Видит Марья, что нам не по себе стало, и говорит: «Вы за меня не краснейте. Эти для меня не люди, я на них и внимания не обращаю».
Ах ты, елки зеленые, вот ведь как дело повернула! Мы об этом и не подумали, на войне-то ко всему привыкаешь, а она, Марья, как заметила, что мы закрутились, что береста на огне, так и нашла, чем нас пронять. Смотрит на нас, улыбается и говорит: «Я вздремну, а в случае чего побудите», — положила голову на ладошки и уснула.
Ну откуда, скажи мне, в ней столько силы было?! Уж на что мы, разведчики, не раз в тыл ходили, а все равно не по себе было, когда рядом с тобой фашисты гогочут, а она хоть бы что — глазом не повела! Успокоились и мы. Дождались темна и дошли до своих.
Спрыгнули в окоп, а тут сам командующий ждет нас. Доложил я по всей форме, а он шагнул к Марье, поцеловал ее, посадил в машину и увез в штаб.
Через неделю, в ночь на первое ноября сорок третьего года, бросили десант и захватили всю восточную часть Керченского полуострова, отрезали 17‑ю армию фашистов, а через полгода и вовсе освободили Крым.
За ту операцию нам с Филипушкой по Красной Звезде дали. Вручил нам начштаба Кудинов ордена, а сам так хитро посмотрел на нас и спрашивает: «А неужто не интересно знать, кого в тыл водили? Так и быть, сам скажу. «Ласточку» водили. Эта первая наша ласточка в Крыму!»
4.
Сысун встал, закурил и вышел из домика. Через открытое окно я видел, как он стоял у невысокого штакетника, огораживающего домик с садиком, и задумчиво смотрел на темное море, до горизонта разрисованное белыми барашками волн. Затем он вернулся в дом и грузно сел на стул, заскрипевший под его сильным, мускулистым телом. Я разлил оставшуюся водку по стаканам.
— Не надо! Не буду, хватит, — сказал он. — Не любила Марья, когда я пил. Вот ведь как бывает: любили мы ее оба, а выбрала она Филипушку. — И Сысун, подперев голову кулачищами, надолго задумался.
Все, что успел рассказать Сысун, было настолько неожиданным для меня и настолько прекрасным, что я сидел, не шелохнувшись, боясь неосторожным вопросом сбить его, помешать ему, радуясь тому, что сидящий передо мною большой человечище, угрюмый молчун, как решил я при первом нашем знакомстве, вдруг разговорился. Он рассказывал не мне, он просто не мог носить в себе теперь этот груз памяти. И он рассказывал, вспоминая дорогие для него подробности, заставляя меня переживать вместе с собой нелегкую, но удивительно красивую жизнь женщины, которую любил, а похоронив, стремился воскресить в своих воспоминаниях.
— Знаешь, хочу заплакать, а не могу. Нет во мне слез! А тут жжет, — и он ткнул куда-то правее сердца, прямо в середину груди. — Жжет! — повторил он. — Сколько пережито, сколько бед через сердце прошло, кажется, уж привыкнуть должно, а оно все жжется... — И Сысун начал новый рассказ…
5. ВТОРОЙ РАССКАЗ СЫСУНА
Посередке Черного моря мин не найдешь. Нет их там и не было. А были они по портам набросаны: Таганрог, Ейск, Феодосия, Новороссийск, потом Одесса, Очаков, Поти. Меня, как тральщика, после Крымской операции на флот перевели. Поехал со мной и Яков Филипушко. Получили мы с ним в Севастополе назначение в дивизион тральщиков, который базировался в Керчи, и в тот же день уехали.
Керченский пролив, как шея у гуся, тонкий и длинный. Сначала фашисты набросали
