Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

1991

Баллардовский подход

Уилл Селф

Почему многие, включая меня самого, считают Дж. Г. Балларда одним из самых заметных английских романистов второй половины двадцатого века? Его причудливые коктейли из сюрреализма двадцатых годов, научной фантастики шестидесятых и нынешней размеренной жизни на тихой окраине могут показаться не просто антиутопией, а самым настоящим извращением. Его проза то тяжело бьет в мозг, требуя признать ее грубую прозаичность, то вдруг расцветает образами нарочито материальными и в то же время до смешного мистическими – эрос и танатос, которые вместе поджариваются на газовом гриле до румяной корочки. И она, эта проза, дерзко и беспощадно, словно масс-спектрометр, разнимает европейское общество на атомы, чтобы все увидели, из чего оно состоит. Если любовь и ненависть, бушующие страсти и общепринятые ценности наводят на вас скуку – значит, вы настоящий баллардовский персонаж, ко всему равнодушный, живущий без цели.

Книги Балларда не назовешь приятными. Это не та литература, которую автор преподносит напыщенно и гордо, четко давая понять между строк, что он ужасно популярный и читаемый и все должны на него равняться. Балларда не читают ни в академиях, ни в книжных клубах. Его героям не нужно от читателя ни сочувствия, ни признания. Не имея никаких моральных устоев, они мрачно смотрят в неотвратимое будущее, и мы очень мало знаем о них помимо профессий и обрывков воспоминаний.

Баллард не получил значимых наград, но снискал широкую известность. Поклонники перед ним благоговели – возможно, это пошло от его научной фантастики, а те из нас, кому больше сорока, наверняка впервые прикоснулись к его творчеству именно с этой стороны. Но когда вышел фильм Стивена Спилберга «Империя Солнца», на тему чего сам Баллард сказал лишь «мои роялти теперь подросли с английского уровня до американского», у широкой общественности появились к нему претензии. А он жил себе в Шеппертоне, в домике на две семьи, размеренной жизнью отца-одиночки, а впоследствии и деда. И там, в этом уединении, писал свои почти пророческие манифесты современного мира. Другие писатели предполагали, а Баллард предвидел. И, перефразируя название одного сборника своих рассказов, подарил нам наши собственные мифы недалекого будущего.

Посылы Балларда публике всегда были столь же противоречивы, сколь и поучительны. Он не отрицал порнографию и садомазохизм, не скрывал симпатии к типично американской браваде и горечи оттого, что гонка вооружений угасает. Когда в очередном выпуске «Книжного клуба», этого оплота ханжества на Радио 4, он рассказывал о детстве в Шанхае, о лагере для интернированных, то, ни секунды не колеблясь, признался перед всей английской аудиторией: «Я восхищался японскими солдатами. Бойцы, которые побеждают в войне, – что может сильнее притягивать мальчишечье сердце?»

Кто же он, злой сатирик или провидец? Непревзойденный британский насмешник, в глубине души мечтающий о мире?

Ясно одно: работы Балларда, его научно-фантастические химеры (попытки исследовать «внутреннее пространство», как он однажды их назвал), помогли ему пережить нападки и засилье авангардизма. Выстоять, когда все, что было ему близко, из контркультуры стало превращаться в товар массового потребления – и то если за него просили приятные глазу девяносто девять пенсов. Баллард предсказал, как именно погибнет Диана Спенсер («Автокатастрофа»), как общество придет в упадок в результате послевоенной городской планировки («Высотка»), какие последствия принесет глобальное потепление («Затонувший мир» и рассказ «Последний берег»). Слегка уходил в сюрреализм («Выставка жестокости» и «Алые Пески»), в красках живописал мир зрелищ («Фабрика грез Unlimited», «Привет, Америка»). Всем этим он подтверждал свой провидческий дар, демонстрировал талант летописца. И когда мы видим какое-то явление, будь то бредовые общественные идеи или безумный политический протест, то говорим: это по-баллардовски. Таким образом мы не только отдаем должное великому писателю, но и признаем грозную природу его дара. И теперь воистину пришло время подумать над тем, чтобы очередную странную засушливую весну или теплую зиму назвать попросту «баллардовской».

Впервые напечатано в журнале Prospect в 2003 году.

Худшее из времен

Джеймс Баллард, Дэнни Дензигер

Я появился на свет в 1930 году в Шанхае и все детство провел там вместе с родителями-англичанами. Войну я пережил в японском лагере для интернированных, о чем подробно рассказал в романе «Империя Солнца».

В Англии я оказался только в 1946 году. Отец остался в Шанхае, так что приехал я с матерью и младшей сестренкой. Помню, как стоял у борта бывшего военно-транспортного корабля, на котором мы плыли из Китая, и глядел, как он входит в Саутгемптонский порт. Помню свое потрясение: я был убежден, что мы приплыли не в ту страну.

Из своих детских книг я вынес совсем другой образ Англии. Она представлялась мне счастливым, залитым солнцем краем, где почти нет городов, а есть только бесконечные зеленые холмы, поля и заросшие плющом часовни. Краем, где почти все живут в достатке. А здесь все было какое-то серое, мрачное, холодное – совсем не такое, как в моих книгах. Никаких зеленых лугов под ясными небесами, как на полотнах Констебла. Только грязные серые переулки Саутгемптона да тяжело нависшие серые тучи. Даже солнце казалось сероватым, и постоянно шел дождь. Но я-то приехал из жаркой страны, где туч вообще не было, а субтропический ливень в Шанхае – это совсем не то же самое, что холодный дождь, донимавший Саутгемптон в 1946 году.

Шанхай представлял собой нечто среднее между Лас-Вегасом и Древним Римом. Его переполняли американские авто и американское безудержное веселье. А теперь я глядел с палубы корабля на совсем другую страну, такую бедную и суровую. До этого дня я ни разу не видел английских машин, и те, что стояли в порту, были похожи на самоходные тележки для угля.

В Саутгемптоне мы сели на поезд и отправились в Лондон. Я вспоминаю, как ехал по его улицам и глядел на разруху вокруг – целые районы бомбежками буквально сровняло с землей, отчего казалось, что весь город лежит в руинах. И люди были ему под стать: сломленные, уставшие, бледные и истощенные. Они выглядели так, словно пережили тяжелейшую оккупацию. Те, с кем мне довелось познакомиться, говорили так, словно победили в войне. А выглядели так, будто проиграли.

Из Лондона мы уехали в Бирмингем, к родителям матери. Там вообще не видно было солнца из-за клубов угольного дыма, изрыгаемых каждой трубой в городе. Люди не могли думать ни о чем, кроме крошечных порций сливочного масла и тушеного мяса, которые получали раз в неделю. После трех лет жизни в лагере для интернированных я переносил физические лишения спокойно, но душевное состояние англичан тревожило меня гораздо сильнее.

Спустя