одеяла. Я лизнул ее пальцы. Безрезультатно. Осторожно ухватил зубами одеяло и потянул. Заворочалась!
— Наташ… Амур, ты что?
Я совсем стянул с нее одеяло и оттащил его на середину комнаты.
— Ты что, сдурел, что ли?
Я жалобно заскулил и оглянулся на дверь.
— Ну что еще? Газ не выключили?
Она прошлепала босыми ногами на кухню, проверила плиту, потом заглянула в ванную.
— Не поняла! Чего тебе надо?
Я подбежал к входной двери и опять заскулил.
— Да? А еще чего изволите? Три часа ночи, а ему приспичило! Ты видел, что на улице делается? Потерпишь!
Я заскулил еще жалобней.
— Тихо ты, Наташку разбудишь!.. Ладно. Сделаешь свои дела, придешь — дверь будет открыта. Понял? И чтобы это в последний раз!
У подъезда, под козырьком, на старом венском стуле сидела баба Катя и смолила папироску.
— Ну что, Амур, не спится? И я в грозу спать не могу. Все войну вспоминаю. Вот такая же погодка была, когда мы в сорок четвертом…
Да знаю я, баб Кать, ты мне уж столько раз про то рассказывала. Однако извини, дела!
— Ну беги, погуляй.
Гроза стихала: молний уже не было, ворчал, уходя, гром, и только дождь хлестал с прежней силой. Фонари вдоль дома едва тлели тусклыми огоньками в кронах мокрых деревьев.
Меня ждали за углом дома, там, где освещения не было вовсе. Я почуял его раньше, чем увидел, и был разочарован, Собака. Ротвейлер стоял, широко расставив мощные лапы. Он не был расположен к переговорам, но все-таки я решил его урезонить:
— Ты не получишь то, за чем пришел. Уходи.
— Меня выбрали, и это хороший выбор. Я знаю, ты не уйдешь с дороги. И не нужно. Ты умрешь первым. — И он слегка присел, изготовясь к нападению.
Интересно, как выглядел наш диалог со стороны? Стоят две собаки, смотрят друг на друга. Ни лая, ни рычания. Игра в гляделки, да и только!.. Я понимал, что он говорит, но его мысли были тяжелыми и ворочались с трудом, как камни в горной речке. Видно, те, которые его выбрали, не стали кропотливо готовить посланца, то есть тренировать, натаскивать. Просто взяли наиболее подходящее для убийства существо и наделили минимальным сознанием. Это ясно. А вот чем его оснастили, сейчас увидим.
Я не чувствовал неуверенности. Там, где я готовился к этой схватке, звери были куда серьезнее.
Заскрежетал металл по асфальту: это ротвейлер, готовясь к броску, выпустил лезвия из когтей. Слишком рано: прыгать будет неудобно! И точно. Он тяжело поднял в прыжке свое тело. Вечный недостаток домашних собак — лишний вес.
Теперь я. Я прыгнул навстречу, но чуть вбок, по ходу переворачиваясь на спину и выпуская когти. Отбил ротвейлеру левую лапу. Посыпались искры (что за железо ему поставили, если крошки летят?). Повернуть голову он не успел, и я рванул снизу — стальными когтями его беззащитную глотку. Противник замер на растопыренных лапах, затем, неловко переступив, завалился на меня.
Он пытался что-то сказать, но мысли, и прежде тяжелые, теперь стали совсем непонятными. Чужое сознание оставило его. Я уловил лишь отчаяние и ужас перед неизбежным.
Я лежал в луже чужой крови, и не было сил подняться. Видит Бог, я этого не хотел. Но он пришел убить Наташку. Не по своей воле, но пришел. Я припомню этого бедолагу, если встречусь с теми, кто прислал его…
Я добрел до водосточной трубы и лег в промоину, чтобы напиться и заодно смыть кровь.
— Ты молодец, приятель. Сделал все, как надо. Теперь пойдем с нами.
А, это те двое! Те, которые когда-то подарили мне новую жизнь! Но не за просто так, а чтобы отправить сюда, за миллионы лет и тысячи километров от моего мира. Чтобы защищать ребенка… Да, они и в прошлый раз появились неожиданно, но тогда я валялся с распоротым брюхом, а сейчас, вполне здоровый, должен был почувствовать их раньше. Избаловался. Привык сладко есть и мягко спать.
— А как же Наташка? Ведь вы говорили, что на одной попытке они не остановятся?
— Это уже не важно, — ответил один из них. — Ребенок должен был погибнуть еще полгода назад. Мы не дали этому случиться, но понимаешь… теперь наш мир меняется, катастрофически меняется. Мы хотели поставить эксперимент и — ошиблись. Да-да, мы тоже ошибаемся, как и современные люди, хотя и отличаемся от них, как ты от собак. Смерть одного человека этот мир не изменит. Несопоставимые величины! Социум просто не заметит потери. Но если в ближайшее время девочка не исчезнет, то последствия для будущего лично я предсказать не берусь.
— Ах, социум не заметит! А мать заметит? А старуха соседка? А те, кто ее, Наташку, любит и знает? А я? Кстати, ведь меня должны были сожрать еще в миоцене, но я жив, и мир в порядке. Так?
Второй из этих двоих присел на корточки и, склонив голову набок, принялся разглядывать меня с явным интересом:
— Ну прямо доисторическая преданность! Ты и в самом деле реликт… Пойдем с нами, приятель, пойдем, советую. У нас даже собаки живут долго, почти вечно. Оставь все, как тут есть, и…
Резко поднявшись на лапы, я так отряхнулся, что брызги воды прошлись по его лицу. Человек выпрямился. Отер лицо тыльной стороной ладони.
— Ты здорово изменился, приятель, — заговорил он сухо. — Не забыл, кто ты, зачем ты и кому обязан практически всем, что имеешь? А?.. У тебя есть выбор. Ты можешь вернуться в свое время, а можешь пойти с нами. Здесь ты уже не останешься. Или останешься лежать рядом вон с той собакой.
— А Наташка?
— Нам приказано убрать тебя отсюда. Скажу больше: мы не можем забрать тебя силой, но в твоих интересах согласиться. Теперь ребенок — не наша забота. И не твоя.
Я слегка присел на хвост, стараясь держать обоих в поле зрения:
— Я остаюсь. Кто из вас рискнет своей вечной жизнью? Ну? Ничего страшного — ведь социум не заметит!
Они переглянулись. Затем тот, кто только что говорил со мной, взял второго за ворот и притянул к себе:
— Ну что, теоретик? Что теперь?
— Откуда я знаю? И вообще, ты привлек это существо.
— Я? Правильно, ты же у нас, как всегда, в стороне! — Он с сожалением глянул на меня: — Ладно, приятель, делай, как знаешь. Тебе все равно ее не спасти.
Тот, который «теоретик», наклонился ко мне:
— Помнишь свою последнюю охоту? A-а, помнишь! Вот на ней и подохнешь!
И они растворились в струях дождя…
Баба Катя
