был найден сначала один, а затем и другой потерянный текст. Спустя полгода Твикс сделал сенсационное сообщение об обнаруженных и расшифрованных им новых древнеегипетских произведениях.
Русский вариант одного из недавно найденных древнеегипетских текстов выполнен по английскому переводу с оригинала, опубликованному в американском ежегоднике «Ancient Egypt Annals» за 2003 год.
⠀⠀
Меня отдали в школу писцов поздно. Мой прадед, отважный воитель, прославивший свое имя в схватках с кочевниками, владел большими домами в Иуну[89] и был удостоен высокого звания истинного знакомца фараона. Но когда фараон умер (говорили, что его отравили во сне) и на трон под золотым навесом взошел его дальний родственник, прадед впал в немилость. Принято, чтобы все изображения свергнутого фараона уничтожались, дабы уже ничто не напоминало о его былом величии. Новый фараон тем и проверяет преданность своих приближенных — заставляет их прилюдно осквернять память своего предшественника. Мой прадед отказался сделать это, и в наказание его сослали на южную границу.
В стране началась смута, и новый фараон, заносчивый самозванец, исчез в ее водовороте так же быстро, как и возник. За несколько лет сменилось четыре правителя, и о моем прадеде никто уже и не вспоминал. Он продолжал жить в опасной близости от кочевников, помнивших его по тому сокрушительному поражению, которое он нанес им много лет назад.
Когда прадед умер, его дело продолжил его сын, мой дед. Последний был не столь воинствен и даже завел дружбу с одним из предводителей кочевников, забыв об их врожденном вероломстве. Однажды, когда дед гостил у своего «доброго соседа», ему подали отравленного мяса, и он умер в страшных мучениях, а тело его подвергли надругательствам.
Его единственный сын, мой отец, жестоко отомстил недругам, за что впал в еще большую немилость у нынешнего фараона, поскольку нынешний правитель предпочитал худой мир всякой войне. Вот почему мой отец долгие годы еще служил на границе, охраняя ее от соседских набегов, и лишь перед самой его кончиной фараон милостиво позволил ему вернуться в Иуну вместе со всеми домочадцами. Там отцу предоставили опустевший дворец какого-то вельможи.
Через несколько дней он должен был предстать пред лучезарным, но дорога и радость так истомили его, что он занемог и слег. Фараон, узнав о недуге верного слуги, прислал к нему придворного лекаря, но тот лишь покачал головой и ушел, оставив какие-то снадобья. Тому, кто готов предстать перед Осирисом, сказал он, лекарства без надобности.
Поздно ночью (никто в доме не спал) отец призвал меня к себе и сказал:
— Я ухожу в вечное царство Дуат. Осирису угодно, чтобы я покинул Иуну, так и не повидав фараона, да будет он жив, невредим и здрав. За меня это сделаешь ты, сын. Я отдаю тебя в Дом жизни[90], где ты научишься премудрости, скрытой от глаз людей, но открытой богам. Я хочу, чтобы ты знал, что, кроме мира видимого, который окружает тебя каждый день, есть мир иной, истинный, и только тот счастлив, кто научится видеть его также явственно…
Отец замолчал, тяжело переводя дыхание, веки его опускались и поднимались, и белки глаз были мутными, словно подернутыми пеленой. Он уже не замечал меня, перед его глазами проносились образы иного мира, он начал бредить.
«Что ты видишь, отец?» — хотел я крикнуть, но руки слуги мягко опустились на мои плечи и повели прочь от смертного ложа…
Слова отца о мире ином глубоко запали мне в душу. Я знал, что перед смертью человек не может лгать — ведь у него больше нет возможности искупить ложь. И обманываться он тоже не может. Поэтому я безоглядно поверил словам отца о мире ином. И как же мне хотелось увидеть его хотя бы краешком глаза!
На другой день слуга отвел меня в Дом жизни.
Встретил нас жрец в белой тоге и сандалиях с загнутыми концами. У него была гладкая коричневая, похожая на яйцо голова с большими оттопыренными ушами. Он прочитал сопроводительный папирус, который передал ему слуга, и поманил меня пальцем. Положив руку мне на макушку, он запрокинул мою голову и заглянул мне в глаза. Рука у него была тяжелая, и он больно вцепился мне в волосы. Я стоял перед ним, изо всей силы сдерживаясь, чтобы не заплакать.
Мы находились среди высоких гладких колонн под каменным навесом, во внешнем дворе школы. Двор этот был выложен огромными плитами и окружен высокой стеной с бронзовыми воротами — через них я туда и попал.
Наконец жрец, которого звали почему-то женским именем Анхесенамон, ослабил хватку и спросил:
— Как зовут тебя?
— Хори, — ответил я.
— Умеешь писать, Хори?
— Да, господин.
Анхесенамон проворно достал из-под каменной лавки деревянный ящик с письменными принадлежностями и протянул мне вощеную табличку и бронзовое стило. Наступал очень ответственный момент.
— Напиши мне имя фараона, да будет он жив, невредим и здрав, — важно сказал Анхесенамон. — Да не забудь поставить картуш.
Я даже обиделся. Кто же пишет имя фараона без картуша?
Снявши парадное платье, чтобы не испачкать его в пыли, и оставшись в одной юбочке, я растянулся животом на каменных плитах. Высунув язык от усердия, я принялся царапать на воске иероглифы. Жрец наблюдал за мной с изумленной улыбкой.
Не прошло и нескольких минут, как я закончил, вскочил и, быстро одевшись, протянул жрецу готовый текст. Мой старый слуга глядел на меня с умилением, и я не сомневался, что, вернувшись в наше временное жилище, милостиво предоставленное моему отцу фараоном, он не преминет в самых ярких красках описать мой триумф.
Жрец принял из моих рук табличку, взглянул на нее, и его чисто выбритая бровь поползла вверх. Но он тут же нахмурился, чтобы скрыть усмешку.
— Ну что ж, Хори, — сказал он, — ты молодец. — И повернулся к моему слуге: — Можешь передать своей госпоже, что ее сын устроен при храме и будет получать довольствие и одежду по договоренности. Твоя госпожа может не беспокоиться.
Нетерпеливым движением руки он отпустил слугу. Тот ушел, и тяжелые бронзовые ворота навсегда закрылись за ним. И за всем тем, что связывало меня с детством.
— Пойдем, Хори, — кивнул Анхесенамон.
Придерживая за плечо, он отвел меня во внутренний двор школы. Двор оказался огромным, тоже выложенным прямоугольными каменными плитами. Часть двора была под каменным навесом на толстых колоннах, и в его тени на тростниковых циновках сидели мальчики. У всех были бритые головы, и все они сидели в одинаковых позах: левая
