нога подвернута под себя, правое колено выдвинуто, спина неестественно прямая. На правом колене у каждого лежал деревянный ящик, на котором они писали, водя камышовым стилом по папирусу.
Между рядами мальчиков прохаживался, помахивая тросточкой, жирный жрец с тройным подбородком. Я заметил, что уши у него тоже оттопыренные (это из-за привычки закладывать за них тростниковое стило, как мне стало известно позднее). Звали его Эйе.
Как только мы вошли, ученики перестали скрипеть стильями и все головы повернулись в мою сторону.
— Познакомьтесь, — сказал Анхесенамон. — Это ваш новый товарищ. Его зовут Хори.
Служка бросил мне под ноги циновку, такую истертую, что сквозь нее были видны каменные плиты. Сходив на склад, он принес обшарпанный деревянный ящик, которым, несомненно, пользовался уже не один ученик, и бронзовую чернильницу. Я уселся на циновку и неловко подвернул под себя левую ногу. Чернильницу я поставил рядом.
Эйе, переваливаясь с ноги на ногу, как бегемот, однако проворно, подошел ко мне и два раза ткнул меня тростью — сначала в икру ноги, а потом в спину, заставляя принять правильную позу. Сидеть, подняв колено и неестественно выпрямив спину, страшно неудобно. И уж тем более, если при этом приходится удерживать на колене тяжелый деревянный ящик. Но я постарался сделать всё, как надо.
Придирчиво оглядев меня, Эйе остался, видимо, доволен. Он обернулся к моему соседу — толстому мальчику, который был одет как сын богатого торговца, и проговорил высоким, слащавым голосом:
— Кагабу, друг мой, одолжи своему новому товарищу лист папируса.
— А почему я? — почти басом отозвался толстяк.
— Кагабу, дружок, ты, конечно, слышал поговорку: не заставляй старшего повторять дважды, потому что второй раз он повторит не словами, а палкой?
Обиженно сопя, толстый мальчик достал из своего деревянного ящика крошечный свиток папируса и, поднявшись, неловко сунул его мне.
— Прими, брат, от чистого сердца в чистые руки, — буркнул он.
У меня никогда не было ни братьев, ни сестер, поэтому никто еще не называл меня братом.
Поклонившись в ответ, я положил папирус на ящик, распрямил его, как мог, и достал из особого углубления камышовое стило. Оно было измочалено, будто старая зубочистка.
— Ну вот и хорошо, — сказал Эйе.
Тронув меня тростью, чтобы я выгнул спину еще прямее, он двинулся дальше между рядами.
— Фараон, — принялся он диктовать с прерванного места, и камышовые стилья мальчиков тут же быстро заскрипели по папирусам, — да будет он жив, невредим и здрав, в своей непостижимой милости заботится обо всех своих подданных, от военачальника до землепашца. Он милосердный и, помня прежде всего о своем народе, не может оставить милостью голодный, измученный люд. Вот почему он дал нам, приближенным, всё, а народу — всё, что осталось. — Пауза. — Ведь что такое народ? — С этими словами Эйе, повернувшись, уставился на меня. Я не знал, что такое народ. — Тот же тягловый скот, — наставительно заговорил он, — который нуждается в хорошем сене и сухой подстилке. А накорми его мясом, да напои вином, да пусти в храм — и что будет? Нечистоты и мерзость.
Тут ящик, и без того едва удерживающийся у меня на колене, накренился; я хотел подпереть его локтем и чуть не упал сам. Письменные принадлежности весело посыпались на каменные плиты. Потом чуть не опрокинулась чернильница. Я наскоро подобрал предметы и, красный, вспотевший от смущения, наконец снова уселся в нужной позе.
— Смотрите, у этого Хори две руки, и обе левые, — хихикнул толстый Кагабу. Он хотел добавить что-то еще, но Эйе так глянул на него, что тот прикусил язык.
Диктант продолжался…
После занятий ко мне подошел бледный, очень красивый мальчик. Большие серые глаза и длинные рыжеватые ресницы, одет в тонкую белую тогу, стоившую, наверное, четверть состояния моего отца. Я выделил его среди остальных еще во время урока: он сидел в позе писца с такой непринужденностью, как будто принял эту позу еще в утробе матери. Теперь, протянув мне ладонь с длинными тонкими пальцами, он мягко представился:
— Иннана.
Позднее я узнал, что его отец — один из высших чиновников государства, доверенное лицо фараона. После окончания школы Иннана ждало место хранителя и учетчика царской сокровищницы, и потому уже сейчас учителя относились к нему с величайшим почтением.
Познакомился я и еще с одним мальчиком, высоким и тощим, как жердь, с вытянутым угреватым лицом и холодными, влажными руками. Он был сыном жреца, и звали его Меримне. Вместе с Кагабу, отпрыском зажиточного купца, разбогатевшего после нескольких плаваний в Пунт[91], это была самая неразлучная троица в школе. Вскоре они стали моими лучшими друзьями.
Я думал, что меня сразу начнут обучать тому, как видеть мир иной. Но оказалось, что об этом в Доме жизни даже не помышляли. Нас обучали правильно зачинять камышовые стилья, писать под диктовку, считать, составлять гимны. Учили нас и тому, как отличать хороший папирус от плохого по цвету и запаху, и уже через несколько месяцев я легко отличал папирус из Себенниты, что в дельте Нила, от папируса из Таниса или Сомса, подобно тому, как любой из непросвещенных никогда не спутает священный папирус, выделываемый из сердцевины стебля, с грубой оберточной бумагой для торговцев. Всему этому научили меня в Доме жизни. Но ни слова о мире ином.
⠀⠀
Моим любимым учителем был Хнумхотп, или просто Хнум, взявшийся помочь мне догнать сверстников в письме и счете.
— Ты слишком большое значение придаешь тому, что о тебе подумают другие, — сказал он мне однажды. — Но так ли уж это важно?
Мы сидели во внутреннем дворе и лепили глиняные таблички для завтрашних занятий.
— Смотри, — продолжил Хнум и взял комок глины, — вот что из тебя делают другие. — И, легко смяв глину пальцами, он несколькими быстрыми и точными движениями придал ей форму обезьяны, потом снова смял и придал глине форму кролика. — Под взглядами других людей ты превращаешься во что угодно: ты можешь стать львом, а можешь и кроликом, но кем бы ты ни стал, ты перестаешь быть собой и остаешься обезьяной.
— Что же делать, учитель?
— Стань закаленным, — сказал он, беря в руки обожженную фигурку писца. — Пройди через огонь и стань твердым.
Тогда он не сказал мне, что закаленную глиняную фигурку нельзя перелепить во что-то другое, но ее легко разбить…
Через три месяца мне назначили испытание. Я должен был сдать экзамен на умение быстро и выразительно читать, безошибочно выполнять арифметические действия и, главное, правильно писать иероглифами.
Я не сомневался в своем успехе и все же волновался
