снова достав ее оттуда, поместил под корыто.
– Теперь сядьте, – сказала Ида. – Смотрите.
Она что-то зашептала, обращаясь к перевернутой посудине. Женщина говорила предельно тихо и на непонятном мне языке.
– Теперь постучите по корыту. Только не сильно. Легонько, чтобы khéya знала, что вы тут.
Я сделал, как было велено. С минуту мы сидели и ждали. Затем черепашка медленно выбралась из-под корыта. Она вышла через отверстие, что было ближе всего к окну. То, что глядело на восток.
Еще дважды Ида заставила меня проделать все заново. И оба раза черепашка выходила в сторону востока.
– Видите, мистер Дэнтон? Вы понимаете, что это значит?
Я внимательно поглядел на маленькую черепашку, поднятую с пола и положенную на край стола. И мог бы поклясться, она так же испытующе смотрела сейчас на меня.
Путеводный магнит
Дэнтон
С Идой я расстался на крыльце. С кресла-каталки она помахала мне на прощанье платочком. Женщина сияла улыбкой, но в глазах у нее стояли слезы. Тяжело было покидать человека, сознавая, что твое присутствие ненадолго развеяло его одиночество.
Я осторожно сдал назад, напоследок тоже помахав рукой и многозначительно приподняв небольшой сверток с wagmíza-wasná, что Ида послала со мной.
У меня болела за нее душа, и я знал, что эта женщина истово верит в то, что говорит. Но все же я никак не мог основывать свои действия на вылезающей из-под корыта черепахе.
Тем не менее я обещал Ри, что разыщу ее сыновей. И в словах, что говорила мне Ида, имелся совершенно здравый смысл, даже притом, что ее логика основывалась на другом мире, сильно отличающемся от моего. Судя по тому, что я уже знал о Леви, то, задумав снабдить своего дедушку новой čhaŋnúŋpa, он непременно попытается это сделать.
Когда я снова выехал на гравийную дорогу, небо сделалось тяжелым и не предвещало ничего хорошего. Дневной свет стал каким-то бледным и зеленоватым – именно такое я наблюдал перед сильными грозами на Среднем Западе, когда небеса как будто бы затаивали дыхание в ожидании бури.
Ехал я осторожно, с опаской поглядывая на зловещую массу взвихряющихся вдалеке туч и чувствуя тяжелый удушливый воздух. Как отличалась все ж таки здешняя погода от той, что царила в западной части штата, где даже при едином намеке на дождь люди высыпали на крыльцо и с ожиданием, надеждой, чуть ли не с мольбой глядели в небо. Здесь же небеса определенно вещали о надвигающемся потопе, что заставляло меня задуматься: не пора ли мне съехать с дороги и найти какое-нибудь укрытие.
Но потом – так же быстро, как и сгустились, – тучи над нами рассеялись, не обронив почти не капли влаги, и, погрохатывая, уползли куда-то вдаль. Мне невольно вспомнились слова Карла-Мартина о том, что здешние стихии живут какой-то своей жизнью. Трудно было не проникнуться мыслью, что эта буря просто забавляется нами.
А вдруг она решит поиграть и с маленькими путниками, если их найдет? Или захочет излить на них все свое неистовство? Как они вынесут этот ослепляющий, дезориентирующий шквал дождя, который от порывов ветра хлещет из стороны в сторону, способный сбить с ног даже взрослого? Удастся ли им найти место, где спрятаться? Удастся ли найти людей, готовых им помочь? Или же они просто съежатся где-нибудь, прижавшись друг к другу, на кукурузном поле – одни-одинешеньки, перепуганные и вымокшие до нитки?
Эти мальчишки привыкли к высоким равнинам, где небо ясное, а земля безводная, где господствует свет и большие расстояния. А здесь, в прериях, все гораздо теснее, здесь воздух тяжел и влажен. Это совсем не те края, которые им близки и понятны.
Я все представлял, как они бегут рука об руку, перепрыгивая через канавы, в своих просторных одеждах с чужого плеча, упорно стараясь добраться поскорей до места с красным «трубочным» камнем под этими чуждыми, неприветливыми небесами – следуя, как и я, указаниям первой попавшейся черепахи. То, что их туда отправили, казалось чем-то средним между жестокостью и безумием.
И все же Ида заставила меня усомниться в моих представлениях о мире – в точности как это недавно сделал старый Одинокий Пес, сказав, что Создатель меня призвал в защитники Рубену. Говорливая и такая уютная, точно родная бабушка, Ида вдруг обернулась человеком из совсем иной реальности, с иным мировосприятием, которое, возможно – лишь возможно! – отражает куда более глубокое знание о сущем, нежели имеется у меня.
Мне необходимо было собраться с силами – и психически, и телесно. И единственными людьми, которые, как мне казалось, могли в этом помочь, были Стейнбахи. Карл-Мартин хорошо знал эти края, и ему удалось установить некий шаткий мир между своим «белым» восприятием действительности и этим индейским миром с его знамениями, предсказаниями, посланиями из незримых сфер. А Лилли понимала, что творится у этих мальчишек в их индейских душах. Так что имело смысл потратить некоторое время, чтобы они помогли мне сориентироваться в незнакомых мне духовных и физических ландшафтах, на которые меня угораздило попасть.
Я провел большим пальцем по гладкому панцирю маленькой каменной черепашки, что дала мне с собой Ида. В конце концов, почему я счел таким уж странным то, что действия черепахи способны подсказать мне, где искать мальчиков? И разве сами мы не привыкли полагаться на круглые циферблатики, которые стрелкой указывают нам направление к некоему предполагаемому магнитному камню где-то в районе Северного полюса?
Вот какие мысли крутились у меня в мозгу, пока я одолевал свой десяток километров по гравийке обратно к ферме Стейнбахов.
Приближаясь к ней с восточной стороны, я сумел уже издалека разглядеть их дом во всем его суровом одиночестве. Если жилище Иды гордо стояло на возвышении, словно в господствующей позиции, то дом Стейнбахов, расположенный в небольшой ложбине, казалось, выживал из последних сил. Он сиротливо ютился на клочке растительности посреди огромных вымирающих полей, окруженный зарослями ежевики и запущенных, давно не стриженных кустов, подступающих к самым стенам и крыльцу. Как и полагается сельским усадьбам, вокруг дома были высажены деревья. Однако получившиеся рощицы у Стейнбахов не имели той продуманной изящной геометрии, что присуща более процветающим фермам: там не было ни специально разбитого древесного укрытия по периметру, ни любовно ухоженного садика на заднем дворе, навевающего мысль о пикниках и семейных посиделках. Их дом просто одиноко стоял на своем участке посреди пыльных иссохших земель, выцветший и слегка покосившийся, со старым разваливающимся амбаром и отдельными заржавелыми фрагментами сельской техники, торчащими там и сям из бурьяна. Если бы у домов имелся свой характер, то
