соседский парнишка.
– Митяшка, ты, случайно, не с конного двора идёшь?
– Оттуда! А чё, баушка?
– Там никто лошадь в ходок не запрягат, не видел?
– Нет, никого нет, один конюх дядько Петро там.
Бабка в сердцах махнула рукой и продолжила путь дальше. Она уж давно поняла, что Мишка опять обманул её квартирантку…
В канун Богородицына дня к Татьяне приехала мать. Это была румяная, круглолицая, черноволосая, ещё не старая женщина.
– Ой, гостья к нам приехала! – всплеснула руками хозяйка.
– Здравствуй, тётя Матрёна, Танюшка-то где? Почему мать не встречает? Здорова ли?
– Здорова, – немного смутившись, ответила Матрёна, – запамятовала я, как тебя по батюшке-то, знаю, што Анной зовут.
– Анна Васильевна я. Не обязательно меня возвеличивать, я тебе в дочери гожусь, зови Анной, да и всё, – с этими словами гостья зашла в избу. – Ну, здоровы живёте! Дочь, ты где? Пошто мать не встречаешь?!
Татьяна, закутанная в большую верховую шаль, вышла из горенки и с плачем кинулась к матери. Мать обняла её, поцеловала звонко в губы.
– Погодь, погодь, дай я тебя разгляжу, это што с тобой, мила дочь, да ты никак тут замуж вышла? Да уж и с прибылью. Боже мой! Боже мой! Да што же это такое? Да ты никак скоро родить собралась, а муж-то твой где же? – срывающимся голосом спросила мать. – Чё же ты нам-то не писала и сама не приехала? Кто он? Совсем от тебя отказался али ишо нет?
Татьяна ревела навзрыд.
Бабка Матрёна вмешалась в этот вой, чтобы хоть как-то смягчить обстановку:
– Нюра, христом богом прошу, не ругай её. Она и так шибко переживает своё горе. Дело молодое, на чужой стороне одна, чё уж теперь? Парень от наш, деревенской, чичас на тракториста учится. Он вить не отказывается от Тани. Хотели было в четверг на той неделе расписаться, да не получилось. Чё поделаешь, пришлось отложить… Может, всё ишо лучше лучшего будет? А теперь давайте чай пить. Ты ведь, Нюра, с дороги, тебе отдыхать надо.
– Какой теперь отдых, горе одно. Ну и устроила ты, доченька, мне. Как я отцу-то про всё это скажу? Вот беда-то! Вот позор на нашу голову! Отец не переживёт это! С больным-то сердцем!
Разговор не клеился, и чай пить никому не хотелось. После ужина бабка забралась на печь и старательно прислушивалась к разговору в горенке, но слышала с пятого на десятое. Она давно уже стала глохнуть, а в последнее время особенно. Плакали обе: и мать, и дочь, потом стали успокаиваться. Дочь сквозь слёзы уверяла, что они скоро зарегистрируются. Долго ещё они о чём-то говорили. Утром Анна Васильевна уехала домой, а Татьяна ушла в школу.
Прошло две недели. Наконец-то наступили ясные погожие дни.
В один из таких дней Татьяна, закончив в школе уроки, никому не говоря ни слова, решила сходить в деревню Ваганову, к ворожейке и знаменитой знахарке Павле.
По пути она зашла в бакалейную лавку и попросила взвесить килограмм самых лучших конфет.
– Шоколадных давно уж нет, – развел руками продавец, – только карамель двух сортов.
– Как же так?! – возмутилась учительница. И, указав пальцем в сторону карамели, сказала: – Взвесьте вот эти да заверните в бумагу.
– Да где я бумагу-то возьму? Не дают мне её в сельпо!
– Вон, смотрите, на окне газета «Путь Ленина», в неё и заверните! – потребовала учительница.
Продавец оторвал половину газетного листа, сделал кулёк, насыпал в него карамель и подал покупательнице.
Татьяна ещё не успела выйти из лавки, как стоявшие в стороне бабы рассмеялись: «Ишь интелепо[131] засраное, ставит из себя кого-то, а сама пузом-то уж углы подпирает!»
Злость и обида на этих тёмных, замызганных баб захлестнула душу. «Вот ведь народишко, сколь им добра ни делай – не помнят! – зло подумала Таня. – Уж теперь они там позубоскалят про меня. Действительно, сто раз права наша заведующая, говорила мне, что в такой маленькой деревне учителю надо уметь держать себя с достоинством, а то никто ни уважать, ни считаться не будет. Тут ничего не скроешь, знают наперечёт про всех и про всё. Все деревни одинаковы, кроме больших райцентров. На одном конце чихнешь, на другом слышно. А чем наша Пелевина лучше? Приеду я сейчас домой, сбегутся все соседи, будут разглядывать, глаза выпучивать и спрашивать: “Танька, ты что это, вроде взамуж не выходила, а с брюхом? Нагуляла, что ли? Как тебе только не стыдно, а ещё учительница! Чему ты детей-то учишь?” И как оправдываться? Что говорить?»
Таня, погружённая в тяжёлые раздумья, машинально прошла по мосту через Киргу. Река здесь круто поворачивает на северо-запад, делает полукруг и заходит в деревню Ваганову.
На выгоне, на берегу, у самых огородов вдруг как из-под земли выросли ребятишки-школьники и хором крикнули:
– Татьяна Петровна, здравствуйте! Вы куда, Татьяна Петровна, к нам? – спросил краснощёкий мальчик, который в школе любил пошалить. Дети смотрели на неё во все глаза.
– Нет, не к вам, – сказала она мальчишке как можно ласковее. Больше всего ей не хотелось встречаться с учениками, но что поделаешь? – А где тут у вас живёт тётя Паша?
– Это какая же? У нас в деревне не одна тётя Паша. Есть Парасковья Никифоровна, она на том конце живёт, а ещё есть Павла Павловна, дак вон там, на горушке! Татьяна Петровна, хотите, мы вас к ней проводим?
– Ну что вы, нет, не надо, я одна дойду. Идите по домам да уроки учите.
На взгорке красовался крестовый огромный дом под железной тёмно-красной крышей. Шесть окон на дорогу, украшенные белыми резными наличниками, такой же карниз по фасаду, вырезанный одним и тем же мастером. Самое большое и красивое здание во всей Вагановой. Высоченный тесовый забор и такие же ворота. Во дворе хрипло залаяла крупная собака.
Калитка была не заперта. Возле крыльца Таню встретила женщина сорока лет, чуть ниже среднего роста, полноватая, с круглым лицом, карими весёлыми глазами и с приветливой улыбкой.
– Здравствуйте! Мне бы Ваганову Павлу Павловну, – робко сказала Таня.
– Я и есть Павла Павловна, чем могу вам служить?
– Да мне бы… – замялась Таня.
– Проходите в дом, – приветливо произнесла хозяйка, не дожидаясь ответа.
В просторных сенях чистота, порядок, цветная домотканая дорожка. В доме постелены белые половики, на окнах тюлевые шторы, посудный шкаф и горка сундуков. Хозяйка разделась, гребёнкой причесала густые, чёрные волосы, зачёсанные на прямой пробор спереди, тяжёлая толстая коса была уложена в «шишку» и приколота шпильками. В ушах болтались дутые, в виде золотых колец, массивные серьги. На среднем пальце левой руки крупное золотое
