но прервавшееся — последние годы Горчаков почти безвылазно жил в деревне и о похождениях Грибоедова знал вряд ли, и это была вторая удача.
Сергей Иванович утвердился на мягком сиденье, вмиг оценил ситуацию и, не моргнув глазом, сплел подробный рассказ о том, как только что насилу отбился от разбойников — лишился экипажа и кошелька, но, благодарение фортуне, остался жив.
— Вот, князь, история, достойная вашего пера! — заключил он свое вдохновенное повествование. — В сердце страны, в самой, можно сказать, Белокаменной, потомок древнего рода не может чувствовать себя в безопасности. Взывать к властям бесполезно, но, слава Богу, есть еще на Руси люди, которые слышат и которых слушают, и вы, князь, из таких людей. Ваше слово творит чудеса! — Грибоедов поймал кураж. — Умоляю вас, переложите мою историю рифмами! Вслух ваши стихи произносят редко, ибо опасаются их остроты, но мало кто их не знает!
Князь был поэт-сатирик, по меткому определению читающей публики — «русский Ювенал», к тому же с репутацией вольнодумца и вольтерьянца. Стихи его расходились во множестве списков, но почти не печатались — издатели, боясь последствий, шарахались от них, как от огня.
— Возможно, возможно, что стихи мои знают... — ответил Горчаков, теряясь под напором неожиданного собеседника. — Но вы... э-э... э-э... мне льстите...
Грибоедов сообразил, что князь не помнит его имени, но не сделал попытки ему помочь.
— Нет читающею человека в России, который не знает ваших стихов! — с нажимом продолжил он и прочитал по памяти:
Попам заграждена всегда во ад дорога —
Боятся дьяволы великих их затей
И мнят: когда в живых они едали Бога,
То здесь не мудрено поесть им всех чертей.
— Тут я, пожалуй, хватил через край, — сказал Горчаков. — Хотя не скрою, приятно, что вы помните...
Ему было трудно собраться с мыслями. Нестерпимо болела рука, переломанная семь лет назад, во время штурма Измаила, в нескольких местах и с тех пор напоминавшая о себе в самые неподходящие моменты; при взятии турецкой крепости князь отличился не только раной, но и храбростью, которую Суворов отметил в донесении императрице.
Из-за внезапно нахлынувшей боли Горчаков покинул шереметевское торжество, когда оно только набирало ход. Сейчас горизонт позади его кареты озарялся буйным фейерверком. Граф Николай Петрович Шереметев, обожавший расточительные гуляния, на сей раз превзошел сам себя. При подъезде к Останкину перед государем пала ниц роща и открыла вид на графский дворец, создание архитектора Кваренги, — то мужики повалили наземь заранее подпиленные деревья. Едва царская карета остановилась, стоявший посреди пруда корабль, которому впору было покорять моря-океаны, салютовал пушками, в небо взвились тысячи ракет и хор в две сотни голосов грянул гимн.
Обед сервировали на пятьсот персон, причем шестьдесят приборов на главных столах были из чистого золота; угощали сплошь гастрономическими диковинами. Любящий поесть Горчаков отведал каждого блюда (пропустил одну жареную рысятину, принятый в королевских домах Европы деликатес, — что бы ни говорили, а все-таки кошка!), и переполнение желудка вызвало сгущение крови в поврежденных сосудах; от этого, во всяком случае, предостерегал лекарь. Рука разболелась вдруг — как пронзенная раскаченной шпагой; аккурат подали bombes a la Sardanapale{6}под соусом эпикурейцев, изобретение повара прусского короля Фридриха II, сочетавшее разные виды дичиного фарша. Пришлось выйти из-за стола, а потом и вовсе уехать.
Приступы дикой боли мучили князя постоянно, он смирился с ними, как с неизбежностью, и даже извлекал из них пользу. Страданию сопутствовало накопление желчи, и после приступа писалось особенно хорошо: сатирику, вольнодумцу и вольтерьянцу толика желчи помешать не могла. Стихи Горчакова равно, без разбора, бичевали всех подряд. Потемкину, Безбородко и прочим первейшим вельможам доставалось от него, когда они были в самой силе. Укрощать норов Горчаков не хотел и почти смирился с тем, что лучшие свои творения, которые современники переписывают друг у друга и прячут в потаенных ящиках, никогда не увидит напечатанными. В надежде на далеких потомков собирал он в костромском имении архив — но кто знает, будет ли потомкам дело до его архива?..
Оттого не меньше, чем на потомков, надеялся он еще совсем недавно на нового императора. В Павле, сыне убитого царя, законном наследнике, не согласном с правлением матери, узурпировавшей престол, князь надеялся увидеть гонителя вороватых екатерининских вельмож, прыгнувших на первые посты в государстве прямиком из-под одеяла Ее величества. Хотелось верить, что пронырливые офицерики, облагодетельствованные похотливой старухой императрицей, отодвинутся в тень и на их место призовут представителей древних родов, кровью доказавших свою преданность государству как во времена оные, так и нынешние. Но увы, увы! Все яснее становилось, что никаких надежд Павел не оправдает. За четыре с лишним месяца, прошедшие после смерти Екатерины, государь отличился разве что сумасбродными выходками. Его величество походил на капризного ребенка-гиганта, прихотью судьбы допущенного к хирургии и кромсающего тело страны по детскому разумению. Чуть вступив на престол, он издал множество приказов, узаконений, распоряжений — в ломке прежнего устройства русской жизни заключалось что-то безумное.
Отныне под страхом караула запрещались фраки, жилеты и башмаки с лентами, а взамен предписывалось носить немецкое платье «с одним стоящим воротником, шириною не менее как в три четверти вершка», камзолы и башмаки с пряжками, запрещалось «увертывать шею безмерно платками, галстуками или косынками», «употреблять шапки стеганые, тафтяные или другой материи», украшать себя жабо и бакенбардами, аплодировать в театре, ездить в маскарад без маскарадного платья, держать снаружи окон горшки с цветами и пользоваться многими словами, вызывавшими в воображении государя раздражительные воспоминания о правлении матушки или, того хуже, о французской революции: отныне следовало говорить не «обозрение», а «осмотрение», не «заряжай», а «шаржируй», не «врач», а «лекарь», не «отряд», а «деташемент», не «отечество», а «государство», не «выполнение», а «исполнение» и так далее, и так далее, и так далее. Что же до слова «общество», то его произнесение могло довести до Сибири.
В тот момент, когда нелегкая вынесла перед каретой Грибоедова, князь как раз думал о том, что ему никогда не войти в добрые отношения с властью. Тем приятнее было слушать неожиданного собеседника. Власть... что власть? Стихи пишутся не для власти...
Руку ломало, жгло огнем, однако князь сделал крюк и завез Грибоедова домой, в особняк на углу Новинского и Большого Девятинского переулков, и обещался непременно быть завтра с визитом.
Ночью Горчаков спал плохо. Долго не мог
