заснуть, ныла рука; а когда удалось забыться, в сон ворвался стук многих топоров. Он глубже зарывался лицом в подушку, но — без толку. Откуда было взяться посреди ночной Москвы дровосекам? Видно, вплелись в сон воспоминания о празднике в Останкине.
Князь поднялся с кровати, натянул халат и, пройдясь по комнате, понял, что топоры стучат на самом деле. Звуки доносились из владений канцлера Александра Андреевича Безбородко, в доме которого устроил свою временную резиденцию император. Горчаков усмехнулся: уж не надумал ли выходец из украинской казацкой старшины Безбородко повторить шутку природного аристократа Шереметева?
После смерти Екатерины ходили слухи, что положение Безбородко непрочно, однако слухи слухами, а Александр Андреевич по-прежнему при должностях. И обласкан: получил по случаю коронации титул светлейшего князя, портрет государя, осыпанный бриллиантами, перстень огромной ценности с портретом императрицы и несколько десятков тысяч душ. И главное свидетельство императорского благоволения... Пускай дом новоиспеченного светлейшего лучший в Москве и даже, по словам давнего екатерининского фаворита Понятовского, милостью императрицы ставшего польским королем, — лучший в Европе, но в древней столице сыщется еще пара-тройка домов, в которых не стыдно остановится императору; честь, однако, оказана Безбородко.
Правда, последнего любовника матери, Платона Зубова, Его величество тоже осыпал милостями, но через несколько дней, поддавшись настроению, лишил всех постов и выслал из страны. А мог бы и в крепость: слухи об издевательствах Зубова над Павлом в бытность того наследником давно потеряли новизну. Например, рассказывали, будто незадолго до кончины Екатерины Павел и Зубов заспорили о какой-то безделице, но стоило Павлу признать себя неправым, как Зубов с озабоченным видом спросил у императрицы: «Неужели, Ваше величество, я сболтнул глупость?» Екатерина расхохоталась; она сына не любила и презирала — уж очень он напоминал ей мужа, задушенного Алексеем Орловым.
Топоры смолкли с наступлением дня. Вместе с ними ушла, растворилась в солнечном свете боль. К вечеру Горчаков почувствовал себя вполне здоровым и к Грибоедову приехал в хорошем настроении.
Когда хозяин провел его в гостиную, там находились шестеро. Трое, князь Визапурский, поручик Козин и драматург Крылов, были ему знакомы. Титул Визапурского основывался на сомнительном происхождении из семьи индийского владетельного князя. У рюриковича Горчакова подобная генеалогия вызывала горькую усмешку — чрезмерно развелось при Екатерине князей, чьих дедов не пускали дальше передней. Отец Визапурского и в самом деле прибыл из Индии, но называл себя запросто Визапуром и прославился разве что как герой многочисленных анекдотов. Ему приписывали обыкновение аплодировать церковному хору, поскольку до самой кончины он якобы так и не сумел уяснить, чем разнятся православная служба и театральное действо. Сын отличался от отца не только приделанным к фамилии окончанием: он был светлокож, по-московски акал и чувствовал себя в любой компании, как рыба в воде.
Сухой, как жердь, Козин выглядел противоположностью кругленькому, подвижному Визапурскому. Известность он приобрел связью с первым петербургским потешником Алексеем Копьевым, бывшим адъютантом Платона Зубова. Этот Копьев, имевший страсть вышучивать все и вся, вскоре после вступления Павла на престол прибыл в Москву в немыслимом мундире с длинными, широкими полами, в накрывавшей плечи треуголке, обшитой золотым галуном, в перчатках с крагами до локтя. Нелепый наряд дополняли свисавшая сзади, между ног, шпага, гигантские букли и косица ниже колен. По словам Копьева, такова была новая, утвержденная Его величеством форма. Никто не удивился и более того — карикатуре поверили. Но через несколько дней Копьева арестовали и отправили для дачи показаний в Петербург. Поговаривали, что был он участником большого заговора прочив нового императора, и среди заговорщиков называли Козина. Поэтому понять, почему Козин пребывает на свободе, было категорически невозможно.
Что же до Крылова, то Горчаков читал его «Почту духов», статьи в «Зрителе» и «Санкт-Петербургском Меркурии». Сатирический талант автора в них проявился всецело; неудивительно, что Крылов навлек гнев императрицы Екатерины Алексеевны и по ее указанию оставил Петербург. Впрочем, судьба переменчива, и нынче Крылов взят секретарем к князю Сергею Федоровичу Голицыну, который, в свою очередь, неожиданно оказался приближен к государю.
Остальных грибоедовских гостей Горчаков видел впервые, их фамилии ничего ему не говорили. Они прохаживались по гостиной с мрачной сосредоточенностью и будто чего-то ждали. Горчаков находился здесь всего несколько минут, но уже успел почувствовать себя лишним. Хозяин усадил его на диван и бросил на произвол судьбы. Грибоедов совсем не напоминал вчерашнего восторженного собеседника. Он челноком сновал вдоль стола, крытого зеленым сукном, и потирал руки, словно ему предстояло какое-то важное дело и он отчаянно волновался.
— А не выпить ли нам вина? — сказал он вдруг, обращаясь не к гостям, а к застывшему у дверей осанистому слуге. — Принеси-ка «Сен-Пере»... и лафита тоже принеси!
— Хорошая мысль, — отозвался Визапурский. — А как выпьем, так, пожалуй, и приступим.
Тем временем слуга наклонился к уху Грибоедова и пошевелил губами.
— Как это велела не давать?! — возмутился тот громко, но тут же махнул рукой как на сущую безделицу. — Незадача вышла, господа, — развел он руками, — ключи от погреба потеряны. А вторые ключи у жены, она нынче в отъезде...
— Это обидно, — заметил Визапурский и вышел на середину комнаты. — Тогда уж точно ничего не остается, как приступить. Чего тянуть?
— Сулил еще приехать известный вам Огонь-Догановский, который в Москве проездом из своего серпуховского имения... — Грибоедов поднял палец и принял многозначительный вид, означающий, что он еще не все сказал.
— Не люблю эту штучку, он слишком высокого мнения о себе, — с неприязнью проронил один из гостей. — Два года назад мы его неплохо проучили, но, выходит, ему показалось мало?
— Дело не в Огонь-Догановском, — продолжил Грибоедов. — Я бы не стал его приглашать, но с ним будет итальянский граф, большой охотник до карт. Граф путешествует инкогнито и, говорят, очень богат...
К Горчакову подошел Крылов. Толстый, лоснящийся, он был одет довольно неряшливо: между расходящимися на животе полами сюртука свежо блестело жирное пятно, из чего следовало заключить, что к Грибоедову он прибыл прямо из-за стола.
— Вот уж не думал, князь, что вы тоже играете! — сказал Крылов.
— Да, собственно... — Горчаков смешался, ибо с опозданием, не делающим чести его сообразительности, наконец понял, куда попал. — Вы правы: мое появление в этом доме почти случайно...
И он рассказал, как подобрал вчера на ночной дороге Грибоедова. Крылов выслушал, усмехнулся:
— Тогда я бы посоветовал не торопиться и присмотреться сначала. Здесь играют не в шутку, а вам сегодня следует
