— Вы тут лирики недоделанные! — глухо отозвался Молотов. — Я настаиваю: страна должна быть сильная — скала, крепость! Мы не в бирюльки играем, а хотим построить социализм на земле, а социализм силой завоевывается, за красивые слова буржуй вам рубля не даст, не то что богатства свои отпустит! — покраснел от возмущения Вячеслав Михайлович.
— Давайте сначала лапти на ботиночки сменим, а потом будем на мировое господство замахиваться! — парировал Хрущев.
— Мне кажется, что на Президиуме следует заслушать министра финансов и председателя Госплана. Я ответственно заявляю, экономика наша в бедственном положении, денег лишних нет! — заявил председатель правительства. — Предлагаю действовать взвешенно. На покупку зерна средства из золотого запаса брали, неделю спорили — давать, не давать?! А сегодня без ограничений на бомбу требуете!
— Мы требуем самого пристального внимания к армии! — недовольно высказался Жуков. — Армия — наш боевой щит!
— Даже в армию, Георгий Константинович, мы должны давать деньги разумно, не разбрасываться!
— Мы в армии не баклуши бьем!
— Не про то речь!
— Золотой запас государства за время войны значительно вырос, — заявил Молотов. — И в послевоенное время, работы по добыче драгметаллов наращивались, а, значит, говорить о кризисе в экономике преждевременно.
— Сталин даже во время войны золото копил, ни один грамм из хранилища не вынес! — стоял на своем Маленков.
— Никто не собирается взять и все спустить! — заерзал на стуле Молотов.
— Сколько у нас золота? — Каганович посмотрел на Микояна.
— Я вам без Микояна отвечу! — горячился Георгий Максимилианович. — Золота — 1414 тонн, серебра — 2133 тонны, платины 7,6, драгоценных камней 558 тысяч карат. Во время войны золотой запас увеличился на 742 тонны, серебро на 1138 тонн.
— Придется брать! — высказался Хрущев. — К чему голодному копилка?
— С такими аппетитами богатство быстро профукаем! — невесело заметил председатель Совета министров.
— А что его солить, золото? — вмешался Каганович.
Решение о производстве атомного оружия поддержали большинством голосов.
— Прав он, Нина, — прошептал среди ночи Хрущев.
— Кто?
— Маленков. Прав, что с американцами мириться надо. Не удержим мы мир атомными бомбами, ни мы, ни они. Договариваться, это замечательная мысль!
— Ты поспи лучше!
— Посплю, — пообещал муж и замолчал, но заснуть не получалось. Нина Петровна тоже не спала.
Никита Сергеевич с полчаса промаялся, потом спросил.
— Как Рада?
— Дело к свадьбе идет, — отозвалась супруга.
— К свадьбе! — совершенно проснулся Никита Сергеевич.
Поземка змеилась по дороге белая, сыпучая. Не хочет сдаваться зима, огрызается. Последние холода с яростной силой навалились на землю. Если ходить по улице, то обязательно с поднятым воротником, а то простудишься, а если ушанка-шапка на голове, не дури, опусти уши, а потом по улице бегай, и варежки меховые не забудь, а про ноги и говорить не приходится, ноги исключительно в тепле держать положено. Тепло для ног от лютого мороза спасение, чуть застудишь — караул! — кашель замучает, насморк.
С ногами ни в коем случае шутить не следует. Минус двадцать восемь к ночи и с утра мороз крепкий держится, к обеду, правда, отступает, а к вечеру снова душит предсмертным, цепким прикосновением. Но в «ЗИСе» печка надежная, нет-нет и окошко пассажир от жары салонной приоткроет, чтоб свежего воздуха глотнуть, потому, как в правительственной машине все до мелочей конструкторами предусмотрено: на случай холода — тепло пассажира согревает, в жару — прохлада из-под сиденья течет, и даже на случай вражеской атаки машина подготовлена. Стекла в «ЗИСе» толстенные, пуленепробиваемые, бронированными листами двери и бока усилены; днище, крыша и багажник тоже бронею неприступной прикрыты, а едет автомобиль как ни в чем не бывало, плавно, скоро.
— Идем встречать, с минуты на минуту дети подъедут! — проговорила Нина Петровна, шофер Никиты Сергеевича сорок минут назад уехал за Радой и ее женихом.
— Не потеряются! В такую погоду хороший хозяин собаку на двор не выпустит, — буркнул Никита Сергеевич.
— Я тебе про детей говорю! — повысила голос супруга.
— Ну что, Нина? Ну, что?! Не пешком идут!
— Я одна пойду!
— Да иду, иду! — проворчал Никита Сергеевич и, погрузив ноги в валенки, стал надевать пальто.
На дворе супруги очутились в колючих объятиях пурги.
— Ну, сыпет! — поежился отец, и углядел вдалеке отблески фар. — Похоже, они!
Через минуту черный лимузин остановился перед парадным. Навстречу родителям выскочила счастливая Рада, за ней появился жених, высокий, худощавый парень, лицо серьезное.
— Пошли в дом, а то простудитесь! — протянув руку, велел Никита Сергеевич.
В столовой собрали стол под чай.
— Давайте знакомиться, я — Никита Сергеевич, папа. Это — Нина Петровна — мама.
— Алексей Аджубей, работаю в «Комсомольской правде».
Накануне Хрущев получил от Серова подробную справку на жениха.
— Нравится работа? — когда расселись за столом, поинтересовался отец.
— Живая работа, интересная.
— Это хорошо. Угощай, нас, Нина, а то сидим, как не свои.
Нина Петровна разлила чай.
— Значит, к перу тяга?
— С пятого класса веду дневник, — заулыбался Алексей. — Был редактором школьной стенгазеты. После университета оказался в «Комсомолке». Прошу, чтобы меня чаще посылали в командировки, интересно новое узнавать.
— А почему не попробуешь себя на телевидении? Телевидение дело перспективное. Год, два, и телевизор все на себя замкнет.
— У нас в доме восемнадцать квартир и на весь дом один телевизор, газету каждый прочтет, без давки и без специального приглашения, — пояснил Алексей.
— Выходит, ты — газетчик.
— Выходит, так.
— Чай-то пейте! — подсказала Нина Петровна.
— Пью, спасибо.
— И Рада повторяет — буду журналистом! — выговорил глава семейства.
— Она очень серьезная. Ей бы чем научным заняться. А я писака на злобу дня!
— Тогда просись на целину, погляди, как там комсомольцы управляются, каков у них боевой дух.
— Попрошусь, — Алексей потянулся к чашке.
— Мармелад чего не берешь?
— Мы с Радой мороженым объелись, — объяснил жених.
— Мороженым?! — воскликнул Никита Сергеевич. — Вы с ума сошли! Потом придется вас лечить, уколы колоть! Вроде взрослые люди, а в голове — ветер. На градуснике минус двадцать восемь, а они — мороженое!
— Мы всегда его едим, и ничего.
— Да как ничего!
— Не ругайся, Никита! — удержала Нина Петровна.
Алексей взял мармеладинку.
— Сколько ты в «Комсомолке»?
— Второй год.
— Что скажешь о съезде писателей?
На днях в Москве завершился второй съезд советских писателей.
— Я за съездом по официальным сообщениям следил. К сожалению, попасть, туда не удалось.
— Нужный съезд, своевременный, — разъяснил Никита Сергеевич. — Я бы выделил выступление Яшина. Ох, и задал он перца! Правильно сказал: оторвались писатели от жизни, непонятно, о чем пишут, и не ясно, для кого. Нелепые сказки придумывают, зажирели, обросли барахлом, дачами, квартирами, живут как у Христа за пазухой и в итоге — весь соцреализм растеряли! Кому сегодня нужны напыщенные романы, не имеющие связи с реальной жизнью?
— Никому не нужны, — робко заметил Алексей Иванович.
— Много хлама на страницы сыпется. Может, слишком много воли дали, а, может, слишком узкие у некоторых литераторов лбы. Литература — это не карусель! — заключил Никита Сергеевич. — И Померанцев признает, что современная литература занимается лакировкой, что не хватает в ней искренности, что не отражает она реальную действительность. А вот какой должна быть настоящая литература, не сказал, черту не подвел, мол, сами определяйтесь. В советской литературе определяться нечего, книги должны делаться для укрепления сознания рабочих и крестьян, а не ради развлечения! Советский писатель не бумагомаратель, он проводник социалистических идей. А у нас чего только не пишут! Вот поэт Александр Твардовский замечательный роман про Василия Теркина написал. Шел этот роман во время войны нарасхват, бойцы на привалах зачитывались, ведь Теркин — солдат Красной армии, крестьянин, такой, как многие. А даже Твардовского в сторону понесло, выдумывает продолжение «Теркин на том свете!» Только в название вдумайтесь! Из одного названия ясно, что там ничего путного не будет! Пришел и идеей со мной делился: героический Теркин умирает и попадает на тот свет, а там его глазам предстают самые неприглядные картины нашего общества, которые партия всем сердцем пытается искоренить. Я его крепко отругал. Ну, разве такое можно? Может ли такой человек крупнейшим литературным журналом командовать? Безусловно, не может! За старое мы Твардовского ценим, а за новое вряд ли будем любить.
