ссорах, которыми они оживляли довольно однообразное существование моряков на пенсии.
Красотой они не отличались – ни сейчас, ни когда-либо раньше, хотя этот факт мало их беспокоил. Лицо Большого Сэма было скорее широким, чем длинным, а борода – огненно-рыжей; среди Дарков, обычно соответствовавших фамилии, такое – редкость. Готовить он так и не выучился, зато хорошо умел стирать и штопать. Еще он вязал носки и писал стихи. Большой Сэм воображал себя поэтом. Он сочинил эпос, который любил декламировать на удивление мощным для такого тщедушного тела голосом. Сам Утопленник Джон едва ли мог перекричать его. Когда его одолевала тоска, он чувствовал, что упустил свое призвание и никто его не понимает. А еще – что почти все в этом мире будут прокляты.
«Надо было мне стать поэтом», – скорбно говорил он рыжей кошке по кличке Горчица. Кошка всегда с ним соглашалась, а вот Маленький Сэм иногда презрительно фыркал. Если что и питало тщеславие Большого Сэма, так это замысловатые татуировки в виде якорей на тыльной стороне ладоней. Он считал их проявлением хорошего вкуса и куда более подходящими моряку, нежели змея Утопленника Джона. По политическим взглядам он был либералом, и над кроватью у него висел портрет сэра Уилфрида Лорье[10]. Сэр Уилфрид давно мертв, но, по мнению Большого Сэма, никто из современных лидеров не годился ему в преемники. Премьеры и будущие премьеры, как и все в этом мире, вырождались. Он считал бухту Малой Пятницы самым прекрасным местом на земле и любые возражения принимал в штыки.
– Мне нравится, когда у моего порога плещется море, «одинокое синее море», – прогремел он в ответ на вопрос арендовавшего неподалеку летний коттедж «писаки», не одиноко ли им в бухте Малой Пятницы.
– Это черта его поэтической натуры, – пояснил Маленький Сэм, чтобы писака не подумал, что Большой Сэм не в своем уме. Маленький Сэм жил в тайном страхе, а Большой – с тайной надеждой, что писака «вставит их в свою книгу».
По сравнению с тщедушным Большим Сэмом Маленький Сэм казался огромным. Половину его веснушчатого лица занимал лоб, а сеть крупных пурпурно-красных прожилок на носу и щеках напоминала работу какого-то чудовищного паука. Он носил большие обвисшие усы, походившие на подкову и выглядевшие на его лице совершенно неуместными. Но у него была добрая душа, и он получал удовольствие от хорошей готовки, особенно от своего знаменитого горохового супа и похлебки из моллюсков. В политике он восхищался сэром Джоном Макдональдом[11], чье изображение висело над полочкой для часов, а еще слышали, как он говорил – не в присутствии Большого Сэма, – что теоретически он мог бы восхищаться бабами. У него было безобидное хобби – подбирать черепа на старом индейском кладбище в бухте Большой Пятницы и украшать ими ограду картофельного огорода. Каждый принесенный домой череп непременно становился причиной очередной ссоры. Большой Сэм утверждал, что это непристойно, противоестественно и не по-христиански. Однако черепа оставались на шестах.
Впрочем, Маленький Сэм не всегда игнорировал чувства Большого Сэма. Когда-то он носил в ушах большие круглые золотые серьги, но расстался с ними, потому что Большой Сэм был фундаменталистом и считал, что пресвитерианам не пристало так себя украшать.
Интерес обоих Сэмов к старому кувшину Дарков был чисто теоретическим. Их чересчур дальнее родство не давало им на него никакого права. Но они никогда не пропускали ни одного собрания клана. Большой Сэм вполне мог собрать здесь материал для стихов, а Маленький – взглянуть на пару-тройку симпатичных девушек. Сейчас он размышлял о том, что Гэй Пенхаллоу стала настоящей красоткой, а Тора Дарк аппетитно поправилась. Что-то было и в Донне Дарк – нечто на редкость соблазнительное. Сара Уильяма И., несомненно, оставалась красива, но была профессиональной медсестрой, и Маленькому Сэму всегда казалось, что она слишком много знает о своих и чужих внутренностях, чтобы быть по-настоящему очаровательной. Что же касается дочери миссис Альфеус Пенхаллоу Нэн, о которой так много говорили, Маленький Сэм мрачно решил, что она слишком броская.
А вот Джослин Дарк… Та всегда была красоткой. Что же, черт побери, произошло между ней и Хью? Маленький Сэм считал, что «черт» звучит куда менее богохульно, чем «дьявол», будто как-то мягче. Несмотря на долгие годы, проведенные среди моряков, Маленький Сэм всегда следил за своей речью.
В дальнем конце веранды стоял Освальд Дарк, подняв большие, серые, как агат, пустые глаза к небу и золотому краю земли – долине Бэй-Сильвер. Как обычно, он был одет в длиннополое черное пальто и ходил с непокрытой головой. Разделенные на прямой пробор длинные каштановые волосы без намека на седину вились, точно женские локоны. Несмотря на впалые щеки, лицо выглядело на удивление гладким. Дарки и Пенхаллоу теперь стыдились Освальда так же, как раньше гордились им. В юности Освальд Дарк был блестящим студентом, его ждал духовный сан. Никто не знал, почему он «испортился». Кто-то намекал на трагическую любовную историю; другие утверждали, что он просто выгорел. Иные качали головами, припоминая, что бабушка Освальда была чужестранкой – из Болотного края на востоке. Кто знает, что за зловещую примесь она привнесла в чистую кровь Дарков и Пенхаллоу?
Какова бы ни была причина, теперь Освальда Дарка считали безобидным сумасшедшим. Он бродил где хотел по приятным красным дорогам острова и в лунные ночи счастливо напевал, то и дело преклоняя колено перед луной. В безлунные ночи он отчаянно страдал и горько плакал в одиночестве в лесу или где-то в отдаленных уголках. Проголодавшись, он приходил в первый попавшийся дом, с грохотом стучал в дверь, словно та не имела права быть закрытой, и бесцеремонно требовал поесть. Поскольку все его знали, в угощении ему никогда не отказывали и никто не выгонял его зимой на мороз. Иногда он на несколько недель исчезал из виду. Но, как утверждал Уильям И., он прямо-таки чувствовал, когда клан должен был собраться по любому поводу, и непременно являлся, хотя его практически невозможно было уговорить зайти в дом. Как правило, он не обращал внимания на тех, кого встречал на пути, разве что угрюмо хмурился, когда его в шутку спрашивали: «Как поживает луна?», но никогда не проходил мимо Джослин Дарк, не улыбнувшись ей – странной, потусторонней улыбкой, – а однажды даже заговорил с ней.
– Ты тоже ищешь луну. Я знаю. И ты несчастна, потому что не можешь получить. Но лучше желать луну – прекрасную, серебристую, далекую леди Луну, недостижимую, как любая совершенная красота, – даже если не можешь получить ее, чем желать
