приезжал раз в месяц в повозке посмотреть, как дела у скота, завезти нам припасы и пачки старых газет.
Блейк был добросовестным читателем газет. Он всегда хотел знать, что происходит в мире, хотя бо́льшая часть происходящего ему не нравилась. Он размышлял о великих несправедливостях своего времени: о повешении чикагских анархистов[35], которое застал ребенком и смутно запомнил, и о деле Дрейфуса. Мы подолгу спорили о прочитанном в газетах, но никогда не ссорились. Единственная беда, которая у меня была с Блейком, – он никак не позволял мне делать мою долю работы. Под предлогом моего слабого здоровья он все делал сам, даже когда я уже поправился и был так же здоров, как и он. Я привез с собой записки Цезаря, обещав отцу Дюшену читать по сто строк в день. Блейк следил, чтобы я выполнял урок, – заставлял меня вслух переводить ему эту скучную штуку. Он говорил, что если я буду знать латынь, мне не придется всю жизнь зарабатывать своим хребтом, как вьючному ослу. Он очень уважал образование, но полагал, что оно – какой-то фокус, позволяющий человеку жить не работая. У нас были с собой «Робинзон Крузо» и любимая книга Родди «Путешествия Гулливера», которая ему никогда не надоедала.
В конце октября приехал Рэпп, бригадир, чтобы сопровождать нас в зимний лагерь. Блейк остался со скотом милях в пятнадцати к востоку, где трава была еще хороша, а мы с Рэппом поехали проветрить хижину и завезти туда припасы на зиму.
II
Хижина стояла в небольшой рощице пиньонов, ярдах в тридцати от реки Крусадос; она смотрела на юг, а с севера была укрыта невысоким холмом. Мы подъехали и осмотрелись: грамова трава росла прямо от порога, и кругом резвились кролики, а кузнечики ударялись о дверь. Вокруг не было никакого мусора, все чисто, как в норе луговой собачки. Никаких пристроек, кроме сарая для наших лошадей. Песчаный склон холма сзади хижины порос высокими кустами кактуса «царица ночи», но к югу была только трава с полосами яркой желтой «кроличьей щетки». Вдоль реки тополя и осины уже пожелтели. Прямо напротив, нависая над нами, стояла меса, груда фиолетовых скал, вся испещренная красным сумахом и желтыми осинами в расселинах высоких утесов. В хижине днем и ночью слышался шум реки оттуда, где она огибала подножие плато и бурлила на камнях. В таком месте человеку хочется остаться навсегда.
Я помог Рэппу открыть деревянные ставни и подмести хижину. Мы постелили на нары чистые одеяла и сложили бекон, кофе и консервы на полки за печкой. Признаюсь, я с нетерпением ждал возможности готовить на чугунной плите с четырьмя конфорками. Рэпп объяснил, что мы с Блейком какое-то время не сможем вместе наслаждаться всей этой роскошью. Он хотел, чтобы стадо подержали чуть севернее, пока там еще есть трава, и мы с Родди могли чередоваться: один бы разбивал лагерь там, где пасется скот, а другой бы в это время мог спать в постели.
– В здешней округе пастбищ не хватит на долгую зиму, – объяснил Рэпп, – и надежней всего держать стадо на выпасе на севере, пока можно. К тому же, если пригнать скот сюда, пока погода такая теплая, он станет беспокойным, и от месы будет одна беда. Коровы переплывают реку и убегают туда, и поминай как звали. Мы много скотины так потеряли. Месу заселили беглецы из нашего стада, и теперь там большое стадо диких коров. Когда ветер дует в нужную сторону, наши коровы чуют тамошних и бросаются к реке. Вам придется внимательно следить за ними, когда перегоните их сюда.
Я спросил, неужели никто никогда не ходил туда, чтобы привести обратно беглый скот.
Рэпп сердито взглянул на меня:
– Привести с месы? Туда еще никто не забирался. Утесы со всех сторон как подножие памятника. Единственный путь на месу – через вон тот глубокий каньон, который открывается на уровне воды, как раз там, где излучина реки. Но туда не попасть, потому что река слишком глубокая, чтобы перейти вброд, и слишком быстрая, чтобы переплыть. Ну, наверно, лошадь могла бы переплыть, если коровы могут, но пускай кто другой пробует, не я.
Я сказал, что все лето присматривался к месе и собираюсь на нее подняться.
– Нет уж, даже не думай, пока работаешь на Ситуэлла! Если вы, ребята, попытаетесь выкинуть что-то в этом роде, я вас живо уволю. Вы переломаете себе кости и потеряете наше стадо. Говорю вам, нужен глаз да глаз, а то они все туда сбегут. Если бы не меса, здесь были бы лучшие зимние пастбища во всем Нью-Мексико.
Бригадир уехал, и началась наша легкая жизнь. Погода стояла прекрасная: синие с золотом дни и ясные морозные ночи. Скот пасся к северо-востоку, и мы присматривали за ним по очереди. Один оставался со стадом, а другой отсыпался и готовил в хижине. Меса была нашим единственным соседом, и чем ближе мы к ней подбирались, тем сильней она дразнила. Уже не синяя бесформенная глыба, какой виделась издали: ее очертания напоминали профиль большого лежащего зверя, голова к северу, выше боков, вокруг которых изгибается река. Глядя на северный конец, легко было поверить, что он непроходим – отвесные утесы сверху донизу, более тысячи футов. Но южный склон, прямо через реку от нас, казался доступнее – в него можно было проникнуть по глубокому каньону: тот рассекал каменный массив надвое от верхнего края до реки, а затем уходил, змеясь, вглубь каменного куба так, что издали его не было видно, словно мышиная тропка, ведущая в большую голову сыру. Этот каньон не нарушал монолитных очертаний месы, и надо было подойти близко, чтобы вообще увидеть, что он там есть. Наша хижина приходилась напротив самой короткой стороны плато: с севера на юг меса тянулась всего мили на три, а с востока на запад почти вдвое дальше. Поросло ли нагорье наверху лесом, мы не видели – слишком высоко над нами; но скалы и каньон со стороны реки были окаймлены прекрасными зарослями: рощицы трепещущих осин, пиньонов и редкие темные кедры примостились в воздухе, как сады Семирамиды. В определенные часы дня эти кедры, выросшие так высоко на скалах, приобретали синеватый оттенок самих утесов.
Там наверху светало гораздо раньше, чем у нас внизу. Когда я вставал на рассвете и шел к реке за водой, в нашем лагере было холодно и серо, а вершина месы алела в лучах рассвета, и все стройные кедры вдоль скал золотились – металлическим блеском, как потускневшая золотая фольга. Иногда по утрам меса
