приятным молодым человеком, который приехал издалека, из Нью-Мексико, желая рассказать ведомству о важном открытии. Он встретится с вами в ресторане отеля „Шорэм“ в час дня. Это дорого, но приглашать его в дешевое место бесполезно. И помните, вы должны предоставить выбор блюд ему самому. Вы потратите, может быть, долларов десять, но зато сдвинетесь с мертвой точки».
Я был благодарен этой милой малютке, вряд ли старше меня. Я умолял ее пойти со мной сегодня пообедать и поговорить.
«Ох, нет! – сказала она, покраснев, как мак. – Неужели вы подумали, что я…»
Я заверил, что думаю только о том, какая она милая и как мне одиноко. Она согласилась пообедать со мной, но отказалась идти в шикарное заведение. Она рассказала мне много полезного.
«Если хотите привлечь внимание кого угодно в Вашингтоне, – наставляла она, – пригласите их на обед. Здешние жители готовы почти на все за хороший обед».
«Но директор Смитсоновского института, к примеру, – возразил я, – неужели вы думаете, что такие высокопоставленные люди?.. Зачем ему возиться с парнем из глубинки, который коровам хвосты крутил, когда он может обедать с учеными и послами?»
Смеялась она тоже тихо и деликатно, как истинная южанка. «Вы только упомяните в разговоре с директором отель вроде „Шорэма“, и сами увидите! За обед нужно платить, а ученые с послами платят, лишь когда другого выхода нет. Директор непременно примет ваше приглашение и в следующий раз, когда будет ужинать с государственным секретарем, сделает из этого забавную историю и расскажет о вас так, что вы себя не узнаете».
Когда я спросил, стоит ли мне захватить керамику – она лежала под столом между нами, – девушка опять хихикнула. «Не беспокойтесь. Устройте ему демонстрацию керамики „Шорэма“, это окажется гораздо полезнее».
Утром, когда секретарь пришел в контору, он остановился возле моего кресла и сказал, что, насколько ему известно, у него назначена встреча со мной в час дня. Это хорошая идея, добавил он, его мысли свободнее, когда он вдали от офисной рутины.
Я уже пробыл в Вашингтоне двадцать два дня, когда повел секретаря на обед. Обед был превосходный. Мы выпили бутылку «Шато д’Икем». Я до тех пор не слышал о таком вине, но запомнил его, потому что оно стоило пять долларов. Я выпил только один бокал, что тоже порадовало секретаря, – он допил остальное. Он был дружелюбен и много говорил, но я все больше падал духом, потому что секретарь не давал мне объяснить суть моей миссии. Он твердил, что знает все о Юго-Западе. Смитсоновский институт посылал его водить группы европейских археологов по знаменитым местам – Фрихолес, Каньон-де-Шей, Таос и поселения индейцев хопи. Когда какой-то австрийский эрцгерцог отправился охотиться в горы Пекос, директор института и немецкий посол назначили секретаря руководить поездкой, и он справился так успешно, что и он, и директор получили награды австрийской короны в знак признания заслуг. Затем мне пришлось выслушать длинную историю о том, как хорошо его приняли, когда он со своим начальником приезжал следующим летом в Вену. Я слушал рассказы о балах и приемах, перечисления имен и титулов всех людей, которых он встретил в загородном поместье эрцгерцога. Я был поражен и смущен тем, что мужчина пятидесяти лет, светский человек, ученый со множеством научных степеней считает нужным хвастаться перед мальчишкой скромного происхождения, даже не умеющим правильно есть закуски, словно ему дали кучу кокосовых орехов и не дали молотка.
Представьте мое изумление, когда за ликером секретарь небрежно бросил: «Кстати, мне удалось договориться о вашей встрече с директором. Он примет вас в понедельник в четыре часа».
Обед состоялся в четверг. Время до понедельника я провел, пытаясь побольше узнать о людях, среди которых очутился. Я уговорил Вирджинию Уорд пойти со мной в театр, и она сказала, что обычно требуется много времени, чтобы что-то решить с директором, чтобы я не терял надежды и что она всегда будет рада меня подбодрить. Она жила с матерью, почтенной вдовой, и они пригласили меня на ужин и были очень любезны.
Все это время я жил у молодой супружеской пары, которая чрезвычайно меня интриговала своей непохожестью на всех, кого я когда-либо знал. Муж работал, как выражались вашингтонцы, «в конторе» – занимал должность в Военном министерстве. Как угнетал меня каждый вечер вид сотен служащих, выходящих из громадного здания! Их существование казалось мне мелким, рабским. Супружеская пара, у которой я жил, внушила мне предубеждение против такого образа жизни. Я узнавал многое об их делах, сам того не желая. У них была крохотная квартирка, и они сдали мне одну комнату, поэтому я невольно подслушивал и был посвящен во все их тайны. Они просили меня не говорить, что я плачу за жилье, так как друзьям сказали, что я гость. Так было во всем: они тратили свою жизнь на имитацию благополучия, пытаясь растянуть жалованье мужа до немыслимых пределов. Когда они не обсуждали, куда семья поедет летом, то говорили о повышениях по службе у него в отделе; о том, сколько получают другие сотрудники и на что тратят деньги, сколько новых платьев у их жен. И вечно шла борьба за приглашение на обед, прием или даже чаепитие. Когда же в результате сложных интриг они получали приглашение, вставал ребром ужасный вопрос: что наденет миссис Биксби.
Военный министр устраивал прием; ожидались танцы и большое дефиле иностранных мундиров. Биксби находились в мучительном ожидании, пока не получили приглашение. Затем целую неделю обсуждали только, в чем пойдет миссис Биксби. Они решили, что для такого случая ей необходимо новое платье. Биксби занял у меня двадцать пять долларов и использовал обеденный перерыв, чтобы пойти с женой по магазинам и выбрать атлас. Мне это показалось очень странным. В Нью-Мексико индейские юноши иногда ходили с женами к торговцу покупать шаль или ситец, а мы презирали такое поведение. Наступил день приема, и Биксби весело отправились туда в экипаже; по их мнению, платье вышло чрезвычайно удачным. Но им не повезло. Кто-то пролил вино на юбку миссис Биксби, когда вечер не дошел еще и до середины, и когда они вернулись домой, я слышал, как она плачет и упрекает мужа за то, что он был так расстроен и весь вечер смотрел только на испорченное платье. Она говорила, что он вскрикнул, когда это произошло. Я верю.
На самом деле они не могли себе позволить ни взять кэб, ни пойти на прием. Потеря зонта становилась катастрофой. Мистер Биксби не был ленив, не был глуп и хотел жить честно; но его угнетало жалкое существование
