раньше нашли мумию убитой женщины, которую назвали Матерью Евой, и где я тогда заметил аккуратную небольшую нишу в стене. Я положил туда свою книгу и замуровал нишу цементом. Кстати, Мать Ева очень заинтересовала отца Дюшена. Он рассмеялся и сказал, что это имя подходит как нельзя лучше. Он не думал, что ее смерть может пролить свет на гибель ее народа. «Мне чудится, – сказал он с хитрецой, – личная трагедия. Возможно, когда племя отправилось в летний лагерь, наша дама была больна и не захотела идти. Возможно, ее муж счел нужным неожиданно вернуться с полей однажды ночью и застал ее в неподобающем положении. Молодой человек, вероятно, спасся бегством. В первобытном обществе мужу позволено карать неверную жену смертью».
Когда полетели первые белые мухи, мы попрощались с месой и поехали в Тарпин. Сборы к моей поездке в Вашингтон заняли несколько дней. Мы купили сундук (у меня в жизни не было сундука), запас белых рубашек, пальто, тяжелое как свинец и почти такое же холодное, и два костюма. Бессовестный торговец всучил мне фрак, который, должно быть, валялся у него на складе лет двадцать. Он без труда убедил Родди, что это самый подходящий наряд для официальных случаев. Думаю, Родди ожидал, что меня примут послы – возможно, и я тоже.
Родди снял шестьсот долларов со счета, чтобы оплатить мою поездку, купил билет и место в пульмановском вагоне до Вашингтона. Он проводил меня на вокзал утром в день моего отъезда, и крепкое рукопожатие стало прощанием.
Еще долго после того, как поезд тронулся в путь, я видел нашу месу, темно-синюю полосу на линии горизонта. Мне не хотелось ее покидать, но я утешал себя тем, что она прекрасно обходилась без меня многие сотни лет. Я снова ее увижу, говорил я себе, когда уже выполню свой долг: привезу людей, которые ее поймут, оценят по достоинству и раскроют все ее тайны.
VI
Я сошел с поезда холодным январским утром прямо за Капитолием. И долго стоял в глубоком благоговении, созерцая белый купол на фоне яркого синего неба. Пройдясь немного и посмотрев на парки – такие зеленые, несмотря на зиму, – на казначейство и здания военного и морского министерств, я решил отложить дела и провести неделю, просто наслаждаясь городом. То было самое разумное, что я сделал за все время пребывания в Вашингтоне. Неделю я был удивительно счастлив.
Окончив осмотр достопримечательностей, я приступил к делу. Сначала пошел к депутату конгресса от нашего округа, чтобы получить рекомендательные письма. Тот был достаточно любезен, но дал мне плохой совет. Он горячо уверял, что мне следует обратиться в Индейскую комиссию, и дал мне письмо к ее директору. Директор оказался в отъезде, и я потратил три дня, слоняясь около его кабинета, отвечая на расспросы клерков и секретарей. Те были не особо загружены работой и, казалось, находили меня забавным. Я думал, что они интересуются моей миссией, а именно интерес я и хотел пробудить. Я не знал, насколько влиятельны эти люди – они говорили так, словно обладают большой властью. Я привез в чемоданчике несколько хороших образцов глиняной посуды – не самые лучшие, я боялся случайно разбить их, но достаточно типичные – и все фотографии, сделанные Блейком. У нас был только маленький фотоаппарат «Кодак», и снимки выглядели неказисто – словно грязные глиняные развалины, какие можно найти почти где угодно. Они не давали никакого представления о красоте и величии скального поселения. Клерки в Индейской комиссии казались очень любопытными и заставили меня много рассказывать. Я был простодушен и не видел подвоха. Но когда один из них принялся выпрашивать мою лучшую миску, чтобы использовать как пепельницу, я начал подозревать истинную природу их интереса.
Наконец директор комиссии вернулся, но у него были срочные дела, и я еще несколько дней слонялся по коридорам, прежде чем он согласился меня принять. Он расспрашивал меня минут тридцать, а потом заявил, что в его ведомство входят живые индейцы, а не мертвые, и что его подчиненные должны были сообщить мне об этом с самого начала. Он посоветовал вернуться к нашему конгрессмену и получить письмо в Смитсоновский институт. Я упаковал свою керамику и убрался из учреждения, порядком разозленный. Старший клерк последовал за мной по коридору и спросил, сколько я возьму за понравившуюся ему миску. Он утверждал, что она ничего не стоит и что в Вашингтоне полно таких; в подвалах Смитсоновского института скопились целые ящики, которые даже не потрудились распаковать, просто некуда все эти вещи ставить.
Я вернулся к нашему конгрессмену. На этот раз он держался не столь любезно, но дал мне письмо в Смитсоновский институт. Там повторилось то же самое. Директора можно увидеть только по предварительной записи, и его секретарь должен сначала убедиться, что ваше дело важно, прежде чем предоставит встречу с начальником. После первого утра я обнаружил, что трудно попасть даже к секретарю. Тот всегда был занят. Мне велели присесть и ждать, но когда он освобождался, он торопился на ланч. Я просиживал все утро вместе со страждущими: девушками, желающими пристроиться на должность машинистки, милыми вежливыми стариками, мечтающими отправиться в экспедиции следующим летом. Секретарь наконец выходил, одетый в пальто, и торопливо миновал приемную, не поднимая глаз – уткнувшись в письмо или доклад.
Конторские служащие подбадривали меня, и я терпел еще несколько дней, просиживая все утро в той же приемной, изучая узоры ковров и обувь терпеливых ожидающих, которые являлись туда так же регулярно, как и я. Однажды, после того как секретарь вышел, его стенографистка, милая девушка из Вирджинии, села на пустой стул рядом со мной и заговорила. Она была некрасива, но ее добрые глаза и деликатный голос южанки сразу привлекли мое внимание. Она хотела узнать, что у меня в чемодане, зачем я здесь, откуда я приехал и все прочее. Почти все уже разошлись обедать – казалось, это единственное, что регулярно делают в Вашингтоне, – и в приемной были только мы двое. Я многое рассказал ей. Ее звали Вирджиния Уорд. Она была маленькая и хрупкая, но с прекрасными глазами и такими нежными манерами. Она явно негодовала, что меня столько времени томили в ожидании после такого долгого пути.
«Теперь позвольте мне все устроить, – наконец сказала она. – Мистера Уогнера осаждают толпы глупых людей, зря тратящих его время, и он недоверчив. Лучший способ – пригласить его на обед. Я все устрою. Я веду календарь его дел и знаю, что завтра в обед у него нет назначенной встречи. Я скажу ему, что он должен пообедать с
