белой рубахе, а этот в синей, тот потоньше, а этот потолще.
— Это от физической работы, я ворот верчу, — говорил пришедший, — попробуйте-ка, какие мускулы.
Попадья пощупала плечо парня.
— Как вас звать? Вы Федор Федорович?
— Да, я Федор Федорович, да зовите меня просто Федей.
— Невозможно: тот совсем на вас не похож, я не с вами фокстротировала вчера.
— Да, не со мной.
— Конечно, не с ним. Не видите, что ли, что это простой рабочий, — морщилась дамочка с папироской.
— Федора вчера на вечеринке не было, — стал объяснять Сергей. Лямер подтвердила это. Попадья уставилась в дамочку с папироской.
— Ну хорошо, пусть я безумно ослеплена, но этой ночью я прозрела, меня Леокадия всему научила. И представьте, какое счастье: сегодня днем мне говорят, что ее звезда уже закатилась, поле свободно. Я понимаю, Сергей Сергеевич, вы страдаете, у вас, может, в голове все помутилось, но вы все-таки скажите: вы-то там вчера тоже были, вы видели Федора?
— Да, издали, смутно, сквозь табачный дым, я ведь сидел на другом конце стола. Но я не в счет. Никакого Федора вообще нет. Это я его откопал и разложил на пласты: геология тульского района.
— Рассказывайте! Я его, правда, мало видела, но я, поймите это, осязала, когда мы танцевали фокстрот, да, осязала, — протянула попадья.
— Это было только марево, всему виной вчерашний мараскин. Вот и мне померещилось, что там вчера была попадья, а ведь ее не было?
— Да, она с утра ушла из дому, но я ничего не понимаю. Попадья, конечно, могла померещиться, на то она и духовного звания, но чтобы я, медперсонал, привыкшая обращаться со спиртом, так сумела потерять голову от мараскина, так наплюйте мне в физиономию. Здесь какие-то подвохи. Что, он каждый день красит волосы, что ли, в разный цвет? Ведь вот же я знаю, что вчерашний был посветлее этого. Э, да и размер головы не тот.
Попадья, пригнув голову парня, растопырила пальцы и быстро смерила окружность его головы.
— Пять пядей, у меня глаз наметанный, значит, так сорок шесть — сорок семь, а тому Федору надо фуражку минимум на пятьдесят два сантиметра.
За столом произошло разделение на два лагеря: попадья переглядывалась с дамочкой, и обе поспешно доедали печеные яблоки; Лямер по-матерински ухаживала за парнем, подкладывая ему в тарелку каши и делая при этом какие-то знаки. Парень быстро жевал, видимо веселился и старался занимать свою соседку разговором:
— Приедет мужик из Тулы домой, войдет в комнату, скажет: «Что же я в горнице, а лошадь на дворе?» — введет лошадь в комнату, жена шарахнется и замолчит, а он насыплет овса на стол и приговаривает: «Кушай, тетка, кушай вволю». А моя Марьянка кашу еще вкусней варит.
Дамочка с папироской ежилась и наконец перестала есть. Сергей вертел в руках плодоножку яблока, забывшись, и думал о том, как лошадь черными мягкими губами подхватывает зерна с деревянной доски, потом смотрел на бабушку. Даже она загорела за эти дни, и сморщенное ее лицо тряслось, как коричневое, переспевшее яблоко на ветке.
— Ходят слухи, что вы Федору мать, — тонко усмехнувшись, проговорила попадья, — если это так, слово предоставляется вам.
Лямер едва заметно покраснела и, вместо того чтобы положить очередную ложку каши в тарелку парня, взяла его за голову нежными и слегка дрожащими руками, остановилась так на мгновенье, потом решительно поцеловала его в лоб. Парень поперхнулся кашей и опустил глаза: в продолжение обеда уже вторая женщина прикасалась к его голове.
— И я когда-то в муках родила Федора, — прошептала Лямер и вдруг, все еще держа в руках голову парня, нахмурилась и воскликнула: — Елена Еленой, но я сама по себе. Да, я умная мать. Посмотрим.
С деревни между тем стали доноситься пронзительные вопли.
— Я страдала цельну ночку, эх, настрадала себе дочку, — загоготал парень.
Дамочка с папироской вскочила и заторопила попадью:
— Идемте, только б не опоздать, мне же надо знать, чем рискуешь.
Вопли становились все резче.
— Какая некультурность, какая несдержанность, как мы отстали от Запада, — продолжала дамочка.
— Еще бы, — вмешался Сергей, — вот во Франции, например, я читал, маркиза спрашивает у виконтессы: «Э во куш?» — «А, эн ку д’эвантай{302}».
Но, говоря это, Сергей почувствовал, что у него под сердцем шевельнулось что-то, пока еще бесформенное, похожее на червя, зеленую лягушку или раздавленного котенка, волочившего параличные свои лапки.
Он знал, что ему придется потом перерезать пуповину, соединяющую его с необычным этим младенцем.
Дамочка с папироской с понимающим видом процедила сквозь зубы:
— Пошляк. Наехали столичные, и угостить-то как следует не умеют, рабочего со мной рядом посадили.
Обе гостьи исчезли, не попрощавшись. Сергей смотрел им вслед и думал:
«Младенец, вероятно, уже показался, головой вперед, прытко раздирая утробу матери. Хлещет кровь, вываливаются природовые отбросы. Наконец в неопрятной жиже лежит скорченное зоологическое тельце. Лязгают ножницы в руках одной из Парок, сталь перерезает пуповину, младенец начинает жить отдельно. Через двадцать лет это будет здоровенный парень. Он будет жать рожь в золотой полдень, а по вечерам мечтать; от этого опять появится новый младенец, опять рожь, полдень, солнце. Но наука прогрессирует: роды станут совершаться под гипнозом, роженица будет совершенно уверена, что она не рожает, а присутствует на заседании женактива и составляет проект резолюции. Трах, никакой боли, и младенец уже появился на свет — конечно, не божий, — это выражение отойдет в область преданий, — а на свет безбожий. Классов уже никаких не будет, поэтому младенец вырастет не пролетарием, не буржуем, а просто юношей, и в солнечный полдень станет жать рожь, отирая рукавом юный свой пот».
Исчадие проснулось от тишины и раскинуло немедленно карты на уже свободном от кушаний столе.
— Свадьба, свадьба, счастливая развязка, — сказало оно вяло.
— А на кого вы загадали?
— Да ни на кого. Может, на себя самое, тебе на что знать, молодчик? Уж кого надо, того и повенчаем. Мне вот сейчас снилось, будто отец Александр венчает меня с червонной дамой. Ну, валеты все приуныли, потому я каждому из них могу нос утереть. А за мной стоял король, ведь я не кто-нибудь.
— А я против быта, — возразил Сергей, — к чему эти, знаете, поздравления, венчание, родственники, блины. Я бы поскромнее: невеста да два шафера. Или даже один шафер. Наконец, и невесту можно побоку.
— Ведь вот гадание — чепуха, — вмешался парень, — но что верно, то верно: завтра я женюсь на Марьянке. Мы уж сговорились. Понятно, без всяких венчаний, просто в Загсе.
Все стали его поздравлять, даже
