понимала. Никто не понимал.
Никто, кроме Роджера. Тем вечером Роджер нашел Гэй в сумерках на крыльце веранды. Она чувствовала себя несчастной кошкой, замерзающей перед безжалостно запертой дверью. Ее юные глаза, когда она взглянула на него, были полны страшной муки, а осунувшееся личико в мехе воротника казалось пятном боли – лицо, которое было создано, чтобы смеяться.
– Гэй… бедная маленькая Гэй! – воскликнул он, присев рядом. – Что с тобой стало?
Гэй устало положила голову ему на плечо.
– Роджер, – прошептала она, – покатай меня на машине. Очень быстро – неважно, на какой скорости… долго, неважно, как долго… до самого заката, если хочешь… Только не разговаривай со мной.
Они поехали кататься, долго и быстро, так быстро, что на повороте дороги на Индиан-Спринг едва не сбили дядюшку Пиппина. Он ловко отскочил в сторону и, посмеиваясь, уставился им вслед.
– Значит, Роджер перешел в наступление, – проговорил он. – Он всегда был тем еще дьяволом. Всегда умел ждать.
Но дядюшка Пиппин тоже ничего не понял. В тот момент Роджер думал, как хорошо было бы сомкнуть пальцы на горле Ноэля Гибсона. А Гэй ничего не чувствовала. Она оцепенела. Но это лучше, чем страдать. Боль словно оставила ее теперь, когда она мчалась по дороге, мимо мелькающих в темноте леса огней, мимо волнующихся деревьев, подернутых инеем папоротников и манящих дюн, вперед… вперед… вперед, сквозь ночь, через весь мир, молча, не улыбаясь, чувствуя лишь порывы свободного, холодного ветра на лице и угрюмую силу Роджера, сидящего рядом за рулем. Большого, спокойного, нежного Роджера с его мягкими сияющими глазами и худыми загорелыми руками. То, что он сидит рядом, казалось совершенно естественным. Когда они поедут обратно, когда остановятся, боль ринется ей навстречу. Но это облегчение было благословением. Если бы только не нужно было останавливаться, если бы можно было ехать и ехать, вот так, вечно, через холмы, по ночным долинам, вдоль продуваемых ветрами, залитых звездным светом речных берегов, мимо пены прибоя на длинных тенистых пляжах, в прекрасную тьму, что прохладным глотком утоляет жажду израненной души! Если бы только не нужно было поворачивать назад!
Глава 3
Пенникук Дарк отправился делать предложение Маргарет Пенхаллоу. Хотя он решил сделать это еще в сентябре, пока так ничего и не предпринял. Каждое утро Пенни думал вечером зайти к Дензилу и покончить с этим. Но каждый вечер находил повод отложить дело. Если бы не пятна подливки на скатерти, он, возможно, так никогда бы и не пошел. Пенни, не менее аккуратный, чем его коты, не выносил грязи на скатерти. Старая тетушка Рут становится непростительно небрежной. Дому давно пора обзавестись настоящей хозяйкой.
– Сегодня вечером схожу и разберусь с этим, – в отчаянии заявил Пенни.
Он торжественно принарядился и побрился, с тревогой размышляя, каково это, когда кто-то сидит в комнате и смотрит, как ты бреешься.
– Наверное, к этому нужно привыкнуть, – вздохнул бедный Пенни.
Он пошел к Дензилу пешком – нечего тратить бензин на две мили, – гадая, что сказали бы встреченные им люди, если бы знали, зачем он идет. Большая стая белоснежных гусей миссис Джим Пенхаллоу – белых, словно снег в осенних сумерках, – шипела на него, когда он шел по серовато-коричневому, влажному ноябрьскому полю. Наверное, стоит купить у миссис Джим гуся на свадебный ужин. Поскольку они кузены, она, может, уступит ему подешевле.
У ворот Дензила он помедлил. Еще не поздно отступить. Он еще мог вернуться домой свободным человеком. Но пятна от подливки! И кувшин! Пенни решительно поднял щеколду калитки и пересек Рубикон.
«Черт возьми, мне как-то не по себе», – подумал Пенни. И обнаружил, что вспотел.
Самое странное, чего он никак не мог понять, – это что Маргарет не бросилась ему в объятия. Когда она наконец расшифровала смысл его слов – ибо Пенни в самый важный момент вконец запутался, забыл каждое слово речи, которую так тщательно сочинял и репетировал, и начал нещадно мямлить, – когда поняла, что Пенникук Дарк на самом деле делает ей предложение руки и сердца, она весьма сдержанно попросила дать ей время подумать, тем самым ошеломив Пенни. Нисколько не сомневаясь, что вернется домой помолвленным, он вдруг обнаружил, что это совсем не так. Он кипел от возмущения, жалея, что вообще завел об этом разговор. Милостивый святой Петр, а вдруг она ему откажет? Да над ним всю жизнь будут глумиться. А она еще просила неделю на то, чтобы принять решение – решить, выходить ли ей замуж за него, Пенникука Дарка! Нет, ну надо же!
У Маргарет выдалась не менее неприятная неделя, чем у Пенни. Сегодня она думала, что выйдет за Пенни, а уже завтра считала, что не стоит. Несмотря на то что ей в целом хотелось замуж, она обнаружила, что конкретная кандидатура маленького щеголя Пенни Дарка ей не больно-то по душе. Пенни, бывший высокого мнения о своей внешности, изумился бы, узнав, что Маргарет считает его облик омерзительным, а пухлое, прыщавое лицо – уродливым, хуже того, глупым. Просыпаться каждое утро и видеть рядом с собой такое лицо… Выслушивать его вульгарные анекдоты и как он сам хохочет над ними! Слышать, как он поднимает адский шум из-за заусенца. Считать забавной шуткой – как до сих пор полагал он сам – то, как он намеренно ставит кому бы то ни было подножку. И чтобы ее всегда называли «Марг-рит».
К тому же ей не нравился его вычурный, разукрашенный резным кружевом дом. Слишком много на нем финтифлюшек. Он так разительно отличался от маленького серого Шепота Ветров, скрытого деревьями. Она окажется слишком далеко и не сможет даже изредка навещать дом своей мечты. Не сможет больше питать милую, абсурдную крохотную надежду на то, что когда-нибудь он будет принадлежать ей.
И ей придется распрощаться с воображаемыми романами, воображаемыми возлюбленными, которых ей так нравилось выдумывать. Если она замужем, представлять себе романы с кем-то другим как-то неправильно. Ей придется «хранить верность» Пенни. И она знала, что он ни за что не согласится усыновить ребенка. Он терпеть не мог детей.
Но были и определенные преимущества. Она станет замужней дамой, хозяйкой дома, займет положение в обществе, которого у нее никогда не было. Больше никто не скажет ей: «Еще не замужем? Ну-ну!» У нее появится своя машина – вернее, машина мужа. Маргарет благоразумно напомнила себе, что не может изготовить себе мужчину на заказ. Большинство членов клана скажет, что ей повезло заполучить Пенни. И все же, работая всю неделю над шифоновым платьем цвета
