Кооператор припал к этим ножкам и, несмотря на отбрыкивание, успел влепить несколько поцелуев в плоскую ступню. Потом белые батисты взметнулись в его руках, и незнакомка гулко спрыгнула на пол.
— Ах, кто это?
— Ничего, ничего, это мой лучший друг, он не выдаст. Слышьте — не рой другому ямы.
Кооператор на мгновенье посмотрел на Сергея с таким же выражением, как только что на сахарный песок.
Сергей поцеловал протянутую ручку и сказал:
— Мне кажется, я уже видел ваше платье сегодня утром: оно стояло и то отворяло, то затворяло калитку. Вы — Леокадия, не правда ли?
— О, так мое имя уже дошло до вас? Ах вы шалун! Мы только знакомы, как странно. Скажите, вы тоже такой отшельник, как Федор Федорович? А я сюда на минутку — прохладиться. Жарища адова, так мало интеллигенции, не с кем общаться.
Она разглаживала руками эфирное свое платье, пострадавшее при стремительном этом спуске. Колечко с бирюзой{73} проголубело на закорузлом мизинце.
— Ах да, — вспомнил Сергей, — мне уже пора.
И он начал взбираться по лестнице, провожаемый словами кооператора:
— Деликатность — это я всегда уважал. Ну, до скорого. Слышьте, подожди меня у ворот.
Наверху оказалось совсем светло. Мебель красного дерева стояла скучная, портреты вождей еще не высохли от пива.
Среди пола зияла освещенная изнутри яма, оттуда слышалось:
— Богиня.
— Сумасшедший безумец.
После этих вскриков свет погас — осталась молчаливая дыра. Откидная дверца лежала с ней рядом.
«Захлопнуть дверцу, заставить увесистым этим столом — тогда через месяц найдут там в подземелье два скелета, сплетенные в смертельной любви! А я буду ходить по деревне и хранить загадочное молчание при вопросах: куда же девался наш кооператор? Где прекрасная Леокадия?.. Ах я дурак, — хлопнул себя по лбу Сергей, — ведь там все дефицитные продукты, там можно прожить годы и годы! Впрочем, кооператор говорил, что он больше года нигде не засиживался{74}. Писк новорожденного младенца зазвучит из-под пола. Взломают половицы, и из подземелья выйдет Лев Толстой, обросший длинной бородой, и Леокадия выскочит эдакой Мадонной с младенцем на руках. Младенцу нарекут имя «склеп», или, как здесь говорят, «склеп»{75}. Ах я дурак, но ведь воды там нет. Они будут умирать медленно, мучительно, пересохшие уста напрасно станут искать поцелуйной влаги. Мараскин не прохладит их. Несомненно, в подполье молчаливая Леокадия разучится говорить. Но кооператор ножом станет рыть подкоп, и кроты вылезут, щурясь от солнца, где-нибудь на хлебном поле, среди жнущих беременных баб. Или вдруг подземный источник до смерти напоит их, и они будут плавать, запаянные в подвале, как рыба в консервах. Вообще, я на краю гибели, — думал Сергей, глядя на черное затихшее отверстие, — не успел я приехать, как уже готов совершить преступление. О Лев Толстой, спаси меня, ведь это твой уезд!»
Сергей выбежал прочь из комнаты на вольный воздух.
Но на крылечке стало еще тоскливее. Лошадь без всякого интереса щипала запыленную траву. Бессмысленные, отвратительные куры пили воду из помойной плошки{76}. Но дальние поля сияли, затопленные солнцем. Федор сейчас там, он работает и, вероятно, утирает пот рукавом. Там аллеи с решетчатыми деревянными стенками и сводами покрыты частыми побегами и густыми листьями виноградных лоз, так что ходишь в них, словно у себя в квартире по коридору; громадные виноградные кисти, спустившиеся со сводов внутрь, манят к себе глаза и уста, а устроенные цистерны с разливающейся по каналам водой благодетельно освежают расслабленные дневною жарою члены{77}.
Сергей сел на приступочке, вынул из кармана книжку{78}. Среди окрестного округлого пейзажа готический шрифт показался особенно мелким, острым и крытым черепицей.
Баба плюнула, заметив, что кооперация заперта, и попросила Сергея прочитать бумажку, висящую на дверях.
— Закрыто на обед? Управы на него нету.
Между тем в воротах кооперативного дома показалась на телеге Леокадия. Она сидела на чем-то довольно внушительном и прикрытом соломой. Сергей поспешил помочь ей и придержал скрипучие створки ворот.
— Нет, нет, не смотрите на меня: я сейчас не в авантаже — солнце неприличное, — Леокадия натянула себе на лицо косынку и обдернула короткое платьице, прикрывая солому и выставляя напоказ голые свои ляжки.
— Вы прекраснее Маргариты на соломе{79}.
— Шутки в сторону, я вам не Маргарита. А, понимаю, это из ваших стихов, — мне Сергей Сергеич говорил. Дайте, дайте мне почитать, я люблю веселое. Но сейчас некогда, прощайте! Н-но, тварь! — подхлестнула Леокадия лошадь.
— Умоляю вас, скажите, как мне вернуться домой?
— Однако вы какой-то дорогой пришли же сюда в лавку? Комик вы противный.
— Да, но меня до смерти напугала там собака.
— Молодой человек, вы, я вижу, не промах: и собаку как ловко приплели. А меня вы не боитесь? Ну, так и быть, подвезу, но только я рассчитываю на вашу скромность.
Леокадия вытянула голую свою ногу, указывая Сергею местечко на краю телеги.
— Люди злы, я уже с четырнадцати лет никому не верю{80}. Н-но, тварь! Почем знать, может быть, и у вас есть тайные замыслы. Ведь не для того же, чтобы стынуть в одиночестве, приехали вы сюда? Да что вы так упорно смотрите на меня, безумец?
— Я смотрю, на чем вы сидите. Вам не колко?
— Я не понимаю ваших двусмысленностей. Еще одно слово, и я сброшу вас с телеги.
— Да нет, мне показалось, что вы сидите на том же, на чем недавно сидел я… там, в подземелье.
Глазам Леокадина мужа, вышедшего на крылечко встречать подъехавших, представился Сергей, сталкиваемый с телеги острым каблучком Леокадии.
— Ну что, уже вернулся с работы?
Тот утвердительно кивнул головой и удалился обратно в комнаты.
— Где ты, Моя невинность{81}? — кричала Леокадия. — Поди сюда, мне одной не управиться. Ну, прощайте, идите все прямо, а потом направо. Постойте, я видела из окошка, как вы шли в кооперацию, но нарочно не остановила — думаю, пускай пройдется. В Минске говорили, что мне свойствен легкий демонизм{82}, как, по-вашему? — загадочно усмехнулась Леокадия и протянула руку Сергею так высоко, что явно она предназначалась для поцелуя.
— Ах да, — припомнил Сергей, — сегодня у Федора Федоровича вечеринка. Может быть, и вы придете?
— Чтобы я пошла в гости к молодому человеку? Да вы с ума сошли! За кого вы меня принимаете?
Уходя, Сергей видел, как Моя невинность вышла из дому, подошла к телеге, вытянула из-под соломы увесистый куль и, предшествуемая Леокадией, скрылась во внутренних покоях.
Церковь — куб
