бывает. Они лежали мелкими завитками на затылке и ушах и казались маленькими раковинами, положенными рядом друг с другом. Он видел ее со спины. А теперь видел и в лицо. Он заметил также, что она смотрит на него, и когда проходит мимо, ее глаза поворачиваются к нему.
Он думает: «Это она смотрит на меня».
Клериси говорит что-то Мерседес на ухо; подойдя к дверям, они раскачиваются в танце на одном месте. Он видит ее то со спины, то в лицо. Она снова смотрит на него.
Вдруг Жозеф произносит:
— Баста!
Пианино внезапно умолкло.
Но уже раздались крики: «Музыку! Музыку!» Один из парней вынул из кармана горсть монет, нашел среди них нужную и подошел к пианино.
Жозеф поднялся.
— Сказал же тебе, Клериси, хватит. Впрочем, я ухожу. Сколько я вам должен, мадмуазель?
Пианино вновь взорвалось музыкой. Мерседес не идет.
Он встал, они стоят совсем рядом; Клериси взял ее за талию, звучит танго, медленное, приглушенное, скорбное; они почти не двигаются; он снова видит то ее спину, то профиль, потом на какой-то миг — лицо; он. видит, что она по-прежнему смотрит на него и улыбается.
Его словно толкнуло вперед, стул упал. Он положил руку на плечо Клериси, да, вот так-то. «Ты слышал, Клериси?»
Тот пожал плечами.
Он взял Клериси за плечи, Клериси выпустил из объятий свою партнершу и сказал:
— Да что с тобой?
Другие тоже оставили своих партнерш.
Жозеф произнес:
— Я запрещаю тебе.
— Кому ты это говоришь?
Она подняла руки.
Клериси сказал:
— Сумасшедший!
— Послушай, — сказал он, — чего ты хочешь? Это не по правилам. Разве тебя обидели, негодный ты человек?..
Она подняла руки. Кончиками пальцев отбросила кудряшки за уши. Он увидел еще, как блеснули ее слишком белые зубы, и потом уже не видел ничего. Ибо он выбросил вперед кулак, но в то же время получил удар в висок. Упал стол. Клериси схватил его в охапку, приподнял, и он упал на пол навзничь. Он попытался подняться, но четверо или пятеро человек навалились на него. Он неумело защищается, потом вовсе не защищается и слышит, как говорят:
— Черт его подери!
И еще:
— Держите его, держите его, подонка!
Потом кто-то спрашивает:
— Что с ним делать?
Ему отвечают:
— Выбросить в озеро.
Он еще пытается отбрыкиваться, но двое держат его за ноги, а двое других — за руки. Его выносят на улицу; он чувствует, как лицо его обвевает ночная свежесть; потом его бросают за парапет.
Она сделала несколько шагов по пустынной площади. За нею еще некоторое время сверкало кафе, освещая ее со спины; потом постепенно огни потухли: сначала красные, потом голубые и наконец белые. Мадам Ташрон — женщина экономная.
Осталось только один-два огонька, она успела сделать еще два шажка; но тут она остановилась: кто-то шел ей навстречу.
Это был таможенник.
— Что случилось?
— О, пустяки, драка.
— Я видел, — сказал таможенник.?
— И они бросили одного парня в воду.
— Где он сейчас?
— Сама не знаю, — сказала она.
— Хотите, я вам помогу?
— Нет, благодарю вас. И потом, — добавила она, — это не страшно, он плавает.
Она перегнулась через парапет, но ничего не увидела. Черная дыра. После всего этого сияния нужно было привыкнуть к темноте.
Она увидела только две шаланды в порту, кроме «Водер»: они были смутных темных очертаний, но мачты «Водер» выделялись в темноте, потому что поднимались чуть ли не до самого неба. Все три лодки были пришвартованы к большим кольцам в стене набережной, с кормы был брошен якорь; палубы образовали три светлых пятна, но между ними чернели два глубоких рва с жирной, маслянистой, неподвижной водой.
Она склонилась еще ниже.
— Мосье Жозеф.
Она сказала:
— Это я. Вы можете выйти, они далеко.
Она все еще ничего не видела, но до слуха отчетливо доносился легкий плеск, будто кто-то плыл. Она всмотрелась еще внимательнее и через минуту увидела голову. Голова казалась еще более темной, чем вода, и уходила от берега в глубь озера. Чем дальше удалялась она от берега, тем менее густой становилась чернота ночи из-за обманчивого света, из-за звездной россыпи, которая словно цветочной пыльцой покрывала воду; тогда она отчетливо увидела Жозефа, потому что его голова оказалась как раз в этой наиболее освещенной части озера.
— Мосье Жозеф!
Таможенник, должно быть, поглядывал издалека, но какое ей до него дело. «Теперь, — сказала она себе, — ему без меня не обойтись».
Она позвала, ей не ответили, а голова все дальше удалялась от берега; и тут она подумала: «Ну и дура же я! Чего ж тут не понять. Шаланды и «Водер» пусты. В их чревах нет больше товаров; вода выталкивает их на поверхность, так что они поднялись на добрый метр после того, как их разгрузили».
Она поняла, что Жозеф ищет якорную цепь. И впрямь, она увидела, как Жозеф подплыл к корме «Водер» и высунул из воды одну руку.
Ей оставалось только ждать. Послышался скрип цепи, шум, произведенный ею, когда за нее ухватились и вытащили ее на борт; в этой смутной звездной пыли, колыхавшейся вокруг него, он стал совершенно черным.
Он подвигался вперед с трудом и время от времени проводил одной рукой по другой и по ногам, чтобы выжать воду из мокрой одежды, прилипавшей к телу и плотно охватывавшей его.
— Мосье Жозеф!..
Она говорила тихо:
— Вы не слышали, когда я вас звала?
— Нет, слышал.
— Но вы не ответили.
— Да, — сказал он, — я же плыл.
Она сказала:
— Давайте пойдем скорее.
— Нет, мне надо на тропу.
— Зачем?
— Я подымусь к себе.
— О! — сказала она, — что за спешка?
Он выпрыгнул из лодки на камни набережной.
— Это не займет много времени, вам надо высохнуть сначала... Не бойтесь, там уже все ушли.
— Я знаю, — сказал он.
— Они убежали, подлецы.
Через широко открытую дверь кафе виднелись пустая зала и на полу винные лужи с осколками разбитых стаканов. Ей надо было туда, его ждала другая дорога. Он последовал за Мерседес, доплелся с ней до светящейся двери. Тут она вдруг обернулась и сказала:
— Да у вас кровь!
— Ничего, — ответил он.
Он поднес руку ко лбу, отодвинул волосы, прилипшие к коже, рука оказалась вся в крови. «Вот видите, — сказала она... — Идите сюда!» и вошла первая.
— Садитесь!
— О, не беспокойтесь.
— Садитесь!
Он позволил ей хлопотать над собой, и, пока он сидел, она обмыла ему водой лоб, потом разорвала салфетку, чтобы перевязать его.
Он по-прежнему не смотрел на нее, потому что снизу вверх смотреть было неудобно.
— Задета только кожа.
