потому что в них — желание обольщать; они удлиняют себе ноги высокими каблуками. Но вот воля покидает их: пришел сон...
И он говорил себе: «Даже имена у них фальшивые. Мерседес...»
Он опять внимательно взглянул на нее, увидел это тело, которое признавалось, которое говорило: «Вот я какое», которое как бы дважды снимало с себя покровы, — сначала одежду, потом самосознание, — обмякшее, постаревшее, усталое, вопиющее о своем возрасте, своей изношенности; и он сказал:
— Не шевелись!
Она сказала:
— А в чем дело?
Он перелез через нее и спрыгнул на пол.
— Что ты там делаешь?
— Я одеваюсь.
— А который час?
— Не знаю, но уже светает.
Она зевнула, потянулась, потерла глаза.
— О! — сказала она. — У тебя еще есть время. Иди сюда...
И уже наполовину проснувшись:
— Малыш! У тебя есть еще время. Иди быстро сюда.
Но он уже надел брюки. Тогда она повернулась к нему.
— Глупыш. Они же совершенно мокрые, твои вещи-то.
— Не беда, — ответил он, — я предпочитаю носить свое.
— Так ты уходишь?
— Да.
— Ну что ж, — сказала она, — поступай как знаешь.
И она резко отвернулась к стене и натянула на голову простыню, он почти уже оделся.
На востоке разгоралась заря, но она была как белье, которое сушится на веревке, сероватого цвета. Сверху, там, где цвет был интенсивнее, заря прочертила в глубине неба прямую линию; но ниже, изрезанную неровностью гор, ее как будто выщипал ветер.
Посреди неба красовалась луна. Она была, белая, она уже бледнела; постепенно она становилась все прозрачней и все тоньше, как тающий кусок льда.
На озере лежали две краски.
Было холодно, поэтому он шел быстро, чтоб согреться; но только одежда, прилипавшая к телу, стесняла его движения.
У него болела голова. Из-за ушибленного колена он слегка хромал.
VI
Поскольку стояла сушь, папаша Тапонье по-прежнему совершал свои каждодневные путешествия. Он ходил к источнику вниз, на луг; в том месте на земле, где была вода, образовалось пятно густо-зеленого цвета, словно на выжженную траву опрокинули горшок с краской; наполнив бочку, он возвращался в деревню.
И вновь он останавливал Жакоба у дома мадам Жаке.
— Ну как дела? — говорил он.
Мухи просто озверели. Жара стояла такая, что мадам Жаке сняла с головы свой красный платок. На фоне опаленного солнцем лица лоб выделялся белым пятном; по нему проходили три большие морщины, словно три нотные линейки.
А от крыльев носа вниз пролегли две бороздки.
— Что тут говорить, это никогда не кончится!
От безнадежности руки ее бессильно повисли вдоль тела.
— Вы знаете эту женщину?
— Нет.
— Это новая официантка, которую наняла хозяйка «Морячка»... А он человек слабый, с ним что хочешь, то и делай. Но посудите сами, парень помолвлен... А ее вот уж, наверное, с неделю не видать.
— Кого?
— Жоржетту.
— Клянусь честью, — сказал Тапонье, — это можно понять.
— Еще бы, — говорила мадам Жаке, — он ведь хороший мальчик. И откуда только берутся такие вот женщины, что полагают себя вправе крутить честными людьми?
Жозеф как раз искал ее; он искал ее, потому что он сказал себе: «Теперь уж никаких помех нету».
Он сказал себе: «Теперь все ясно, то была ложь, я избавился от лжи, только она не поняла».
«Ну что ж, всего хорошего, — говорил Тапонье. — Надеюсь, что в следующий раз, когда я к вам загляну, все будет в порядке. Со временем все улаживается, все улаживается в конце концов!..»
И он ушел, приговаривая:
— Когда бог нас сотворял, он подул на кучку пыли; он дунет на нас снова — и вот нас и нет...
В это время Жозеф бродил по дорогам и думал: «Она все знает; она рассержена. Как сделать, чтобы она больше не сердилась? В конце концов все так просто».
Он поднимался к Жоржетте, но она, наверное, увидела его. Сколько он не тыркался в дверь, дверь не открывалась; и сколько он не звал ее, звал еще и еще, она молчала.
Тогда он спрятался за живой изгородью недалеко от дороги и стал выслеживать ее, так что наконец ее увидел. Она спускалась в деревню. Ему оставалось только ждать, чтобы она снова пошла наверх.
Но когда он вышел из своего укрытия и она увидела его, она припустилась бежать; она бежала по дороге, никуда не сворачивая, на несколько шагов впереди него.
— Жоржетта!
Он бежал позади, и она его, наверно, не слышала. Он бы ее так и не догнал, если б в этот миг не показался папаша Тапонье со своим мулом и своей бочкой, и Жоржетте пришлось повернуть к лугу. Он бросился за ней, в это время папашу Тапонье скрыл небольшой холм, и от водовоза остался только дымок, поднимавшийся из его трубки и образовавший голубой шар, который то рассеивался, то вновь собирался.
— Жоржетта, ты не поняла.
Он продолжал бежать за ней.
— Жоржетта, дай я тебе объясню...
Она все бежала, хорошенько не зная куда, вниз по склону, становившемуся все более крутым и отвесно спускавшемуся к озеру; ее бег внезапно прервал каштановый лес, похожий на осыпь больших зеленых комков.
Она вдруг обернулась, сказала ему:
— Дайте пройти!
Он расставил руки.
Она снова бросилась бежать, огибая его, он припустился вдогонку; она снова остановилась:
— Оставьте меня в покое, иначе я закричу, бесчестный вы человек... Вас и человеком нельзя назвать! Мужчина, который помолвлен... а сам идет к другим женщинам!
— Это не женщина.
— То есть как?
Только и сказала она. От удивления она стала как вкопанная и даже приоткрыла рот. Он же стоял прямо перед ней. Они вошли в лес. Ветки образовали над ними нечто вроде свода грота, куда они скользнули, как мышь проскальзывает в нору; он:
— Жоржетта, ты не поняла... Эта женщина — все это ложь. Это не считается. Я дал себя обмануть, но теперь все кончено... Что ты хочешь? Я несчастный малый, я ищу.
Она не прерывала его, она ответила:
— Я думала, ты нашел...
— Никогда точно не знаешь, нашел ли ты.
— Ах, вот как!
И она повела плечами, словно бы намереваясь повернуться к нему спиной, но он:
— Я не знал, а теперь знаю. У меня никого, кроме тебя, нет, Жоржетта.
Она еще раз внимательно взглянула на него и сказала:
— Так ты из-за этой женщины дрался?
И смерила его взглядом с головы до пят.
— Ты знаешь, как тебя отделали? И у тебя еще хватает нахальства бежать за мной с такими синячищами-то. Кто это тебя так?
— Клериси.
— Так вот, — сказала она, — поставим на этом точку.
Но он умолял:
— Послушай меня,
