давай сядем. Ты ведь прощаешь меня, да? — сказал он.
Они стояли на одной из тех ступенек лестницы, которые местами образовала гора, выбросив их прямо перед собой; получились как бы скамьи со спинками. И они опять оказались вместе, словно этот выступ нарочно соорудили, чтобы на нем могли поместиться только двое. В своде из веток и листьев ничто не шелохнулось, покой лежал на земле, покойны были и пятна солнца, похожие на новенькие су. Время от времени издалека доносился только стук весла о борт лодки.
— Так что же? — говорила она. — Это он от ревности, Клериси-то?
Она села, он сел рядом с ней; начался разговор...
— А все оттого, что у тебя одни фантазии на уме. Ну скажи, что у тебя в голове?
Он ответил:
— У меня в голове ты.
Она рассмеялась, и он понял, что прощен. Однако она еще защищалась и защищалась, нападая на него, — самый лучший способ повернуть все себе на пользу.
Она говорила:
— Вон у тебя какая шишка здоровая.
— Она уже опала, я ее потер.
— А с остальным как же быть?
Она сидела, положив руки на юбку, провисшую меж колен; он сидел рядом, положив руки на колени. Каждый смотрел прямо перед собой, и взгляды их встречались там, где скрестились высокие ветви деревьев, росших ниже, а внутри образованного ветками купола светились голубые отверстия между листьями.
Он говорил: «Это давно уже ушло»; а она:
— Тогда позволь узнать, почему это случилось.
— Может, я немножко сумасшедший! — говорил он.
— Да, знаю, но кто мне докажет, что ты и впредь не будешь таким?
— О! — сказал он. — Теперь с этим покончено.
— Поклянись.
Он сказал:
— Клянусь.
Он протянул ей руку, она взяла ее в свою: «Ладно, увидим», — говорила она.
— Посмотрим, достаточно ли ты благоразумен, — сказала она. — И потом я хотела бы еще кое-что узнать: у нее тоже есть пятна?
— У кого?
— У этой женщины из кафе.
Он сказал:
— Какие пятна?
— Ты уже не помнишь? Однажды, когда вы возвращались из Лозанны... Ты был в дурном настроении и ты спросил: «Что это у тебя?»
— Жоржетта, я все тебе объясню...
— У нее, наверно, тоже руки неухоженные? О! Я знаю, — продолжала она, — они ведь моют стаканы; от этого ногти делаются ломкими...
— Жоржетта...
— Нет, — сказала она. — И я тебя еще вот что хотела спросить: у нее тоже кривые зубы, как и у меня? Понимаешь ли, у нас ведь нет времени за ними ухаживать, когда мы маленькие, — говорит она. — Нужно пойти к зубному врачу, да только это нам не по карману.
— Жоржетта, послушай, лично я, я люблю, когда зубы кривые...
Он сказал:
— Это так естественно.
— Однако мне не все ясно. Например, ты, Жозеф, сказал мне: «Эта женщина — это не в счет», и я верю тебе, раз ты поклялся, но перед этим было еще кое-что. Первый раз, когда ты мне сказал: «Что это за пятно?» ты ведь еще не знал ее, эту женщину из кафе.
— А! — сказал он, — ты права; но та, о ком шла речь, она в воздухе. На железной проволоке, в цирке, тогда был праздник. Были балаганы. Был Северный полюс с белыми медведями, Аравия, ковбои на лошадях… И голова начинает немного кружиться.
— Так все это не существует?
— Нет, почему же? Существует, но это далеко, это даже, может быть, слишком далеко, — говорил он. — А кроме того, — говорил он, — все это кончилось.
— О! — сказала она. — Я не боюсь, но это и все?
— Нет.
— А что же еще?
— Дама. Прекрасная, белая-белая. Она стояла на проволоке. А потом она улетела.
— Ага! — сказала Жоржетта, — если она улетела...
— Да, — сказал он, — она была в этом мире, но больше ее в этом мире нет... Есть только ты, Жоржетта..
Прошло довольно много времени, и тут на дороге послышался шум: возвращался Тапонье.
VII
Тем временем мадам Жаке попросила прийти к ней Агостино; это был старый седоусый итальянец, который вот уже тридцать лет штукатурил и малярничал в этих краях.
И однажды утром он пришел, неся на плече складную лестницу, а в руке горшок с клеем, кроме того, в передний карман фартука он положил несколько образцов обоев, чтобы мадам Жаке могла выбрать из них, что ей по вкусу.
На верхнем этаже распевал Агостино, а они в это утро, так как все шло хорошо, собрались на кухне: Жозеф, его мать и Жоржетта. Они никак не могли договориться насчет обоев: мадам Жаке находила, что светлые быстро пачкаются, а Жозеф считал выбранные ею слишком темными.
— Не люблю светлый фон, на нем малейшее пятнышко заметно.
— Зато они красивее, — говорил Жозеф, — как ты думаешь, Жоржетта?
Охапки полевых цветов, перевязанные розовыми лентами.
— А кроме того, — говорил он, — от них светлее, праздничнее, это поднимает настроение, — говорил он. — Мы ведь не старики пока. Правда, Жоржетта?
— Я предоставляю вам самим выбрать, — говорила Жоржетта.
Тут кто-то постучал в дверь. Жозеф пошел открыть.
Он с удивлением увидел, что это Дюбуло; Дюбуло переминался с ноги на ногу, не зная, как приступить к поручению, которое ему дали, он сказал: «Привет, Жозеф!» — на что Жозеф ответил: «Хм, Дюбуло! Тебе чего надо?»
Но Дюбуло спустился со ступенек крыльца и знаком пригласил Жозефа выйти на дорогу, словно ему предстояло сообщить нечто необычайно секретное.
— Слушай, Жозеф, мне, знаешь ли, не по нраву пришлось, что произошло в тот вечер...
— Я уж давно забыл об этом.
— Само собой, это все не от злости случилось, но только, сам понимаешь, выпили люди, я лично пытался тебя защитить, но они все впятером или вшестером навалились на тебя.
Жозеф, засмеявшись, сказал:
— И все?
Дюбуло удивился: Жозеф в таком прекрасном настроении, это его приободрило.
— Так ты, — сказал Дюбуло, — не держишь зла против нас?..
— Как видишь.
Жозеф показал розовое пятно, которое еще оставалось на лбу, потом дотронулся до колена и сказал:
— Вот и все, но ты зачем пришел-то?
— Ах, чуть не забыл, — сказал Дюбуло.
И тихо начал:
— Я по поводу папаши Пенже... Он исчез из дому. Вот уже четыре дня, как никто его не видел...
— Входи, — сказал Жозеф, — никакой тайны тут нет.
— Да, тайны никакой; вся деревня говорит об этом... Только.
И снова заговорил очень тихо:
— Ты знаешь ведь новую официантку, Мерседес. Ну вот, она говорит, что ты оставался в кафе один на один с папашей Пенже целый вечер и что ты лучше, чем кто-либо другой, должен знать, что произошло...
— Ты все-таки войди, — сказал Жозеф. — Жоржетты можешь
