не стесняться. Выпьешь стакан свежего вина... Давай, входи.
Он открыл дверь, крикнул в коридор: «Это Дюбуло...» Так что Дюбуло пришлось войти, и он сразу очутился в темноте и прохладе коридора, выкрашенного в желтый цвет, а затем — на кухню, где он увидел обеих женщин.
На столе лежали рулоны обоев, наполовину развернутые и придерживаемые поставленными на них с обоих концов стаканами.
— Вот выбираем, — сказал Жозеф, — решил обзаводиться семьей... Да, скоро... Мать, — сказал он, — принеси нам выпить...
Дюбуло сел. Мадам Жаке принесла из погреба бутылку белого вина. Агостино этажом выше продолжал петь (теперь он исполнял «Санта-Лючию»), у него был красивый тенор.
— Ну, говори.
Жозеф объяснил женщинам:
— Он не хотел войти, вас, наверное, боялся.
— Дело в том, что вы не в курсе, папаша Пенже...
— Лично я знала, — сказала Жоржетта.
— А я ничего не знаю, — сказала мадам Жаке.
— Ну так спроси Дюбуло.
— Да, — сказал Дюбуло, — дело дрянь. Вам известно, конечно, хозяин только что купил новую шаланду, и «Водер» больше не нужна. Она будет продана на дрова. А Пенже привык к лодкам, к парусам; он был слишком стар, чтобы менять профессию... Все эти моторы, железные корпусы, всякие там лебедки и краны, разные механизмы, — все это, конечно, не для него. И, понимаете, вот уже четвертый день...
— Так где же он? — спросила мадам Жаке.
— Вот этого-то никто и не знает; никто не видел его в деревне...
— А дочь?
— И дочь тоже. Тогда...
— Ну, ну, не томи, — сказал Жозеф.
— Так вот, официантка, официантка из «Морячка»..
Он опустил глаза, потому что Жоржетта села напротив него.
— Она сказала, что один только Жозеф мог бы сказать, что произошло, поскольку Пенже говорил с ним, и надо, чтобы Жозеф пришел.
— Э, нет!
Тогда вмешалась Жоржетта:
— Почему бы тебе не пойти, Жозеф?
И сказала Дюбуло:
— Вы полагаете, мне это неприятно?
— И потом, если ты можешь быть полезен, — обратилась она к Жозефу, — если ты можешь что-то объяснить.
— Что тебе говорил папаша Пенже? — спросил Дюбуло.
— Ей богу, — сказал Жозеф, — понять у него что-либо было трудно. Он говорил, что все кончено...
— Вот видишь, — сказала Жоржетта.
— Говорил о пятистах франков.
— Вот видишь.
— Говорил о своем камине и о куске веревки.
— Ты должен пойти, — сказала Жоржетта.
— Да, — сказал Дюбуло, — думаю, тебе надо пойти. Они допили бутылку, было десять часов утра.
В кафе «Морячок» все прошло как нельзя лучше. Она держалась очень непринужденно, разговаривала с Жозефом вежливо. «Здравствуйте, мосье Жозеф», — сказала она ему. «Здравствуйте, мадмуазель», — сказал он.
В питейном зале было много народу. Оба таможенника, пришедшие выпить аперитив. Мэр, кое-кто из деревни. И Метраль.
Он встал, подошел к Жозефу, сказал ему: «Привет!» Протянул ему руку.
Жозеф спросил:
— А Клериси?
— Его тут нет.
— Когда вы отправляетесь?
— Не раньше, чем через день-два... Сейчас как раз загружаем шаланду.
Жозеф устроился за столом, где сидели мэр и Дюбуло перед бутылкой лимонного вермута.
— Если это его дочь обокрала, — говорил мэр, — то ей ничего не будет. Состава преступления нет, ведь родство прямое, — таков закон... Нужно только попытаться рассмотреть дело ближе, что и как. Но если вмешаюсь я, это будет выглядеть слишком официально, понимаете? А вы не сходите к его дочери?
Они внимательно слушали мэра.
— Охотно, — сказал Жозеф. — А как ты, Дюбуло, пойдешь со мной?
— Ну, если хочешь, — сказал Дюбуло.
— Тогда пойдем не откладывая... Но, господин мэр, — говорил Жозеф, — если наш визит ни к чему не приведет, нужно начать розыски: он не может быть далеко.
— Да, но где? — спросил мэр.
— Слушайте, — сказал Жозеф, — у моего будущего тестя есть собака, и у нее такой нюх.
Они рыбаки, они моряки, они виноградари, но они еще и охотники на этом крутом, взметнувшемся вверх берегу, где есть небольшие лужки, среди которых хоронится заяц, где есть овраги, посещаемые лисами, и наконец высоко в небе отроги гор, обитаемые сернами.
— И мы сможем найти, — говорил Жозеф, — или клочок верхнего платья или кусок рубашки.
— Там будет видно, — отвечал мэр, — а пока надо бы вам...
Жозеф опустошил свой стакан вермута с черносмородинной и встал. Дюбуло тоже встал.
Мерседес стояла в дверях; она сказала:
— Мы еще увидимся, мосье Жозеф.
Он ответил:
— Все может быть. До свиданья, мадмуазель.
— До свиданья, мосье Жозеф.
Дюбуло и ему предстояло свернуть на дорогу, которая поднимается в гору слева от площади.
Она окаймлена приземистыми старыми домами, наполовину разрушенными, облезлыми, а некоторые даже вообще неоштукатурены, у них плоские крыши, черепица сползла и, когда идет дождь, с нее как бы свешивается водяная листва.
Дом дочери Пенже — последний из домов, неподалеку от большой дороги.
Дверь кухни открывалась прямо на дорогу, вырывавшиеся оттуда дымки словно отшлифовывались перемычкой двери и соединялись в один тонкий, гибкий язычок, который поднимался вверх вдоль стены.
Они спросили: «Есть здесь кто-нибудь?»
Вышла толстая женщина с красными руками, в черном с белым горошком корсаже.
За ее юбку цеплялись двое полуголых ребятишек, из которых один едва ходил.
Она спросила: «Вам чего?»
И не дожидаясь ответа:
— Придется вам прийти в другой раз, мужа нет дома, он работает на карьере.
— О! — сказал Жозеф, — у нас дело не к вашему мужу, а к вам. Мы разыскиваем вашего отца. Может, вам известно, где он.
— Мне! — отвечала она. — Откуда же мне может быть известно? А потом, вам-то какое дело?
— А если нам есть до этого дело, — сказал Жозеф. — Так здесь он или нет?
— Конечно нет, нету его тут! Да вы у него-то были?
— А у вас есть ключ?
— Не нужно никакого ключа. Он никогда не запирает свою дверь. У него и взять-то нечего, бедный старик!..
— А где это?
— Я знаю, — сказал Дюбуло.
Они спустились вниз по дороге к дому, еще более обветшавшему, чем все другие; внешняя каменная лестница вела на второй этаж. Была когда-то тут стена на всем протяжении лестницы, но стена исчезла, так что до самого верха поднимались по не защищенной ничем лестнице. Ступеньки, которые едва держались, чудно западали под ногами, как клавиши пианино. Наверху наталкивались на старую дубовую дверь, подпираемую еловыми досками, иначе она развалилась бы на куски. И хотя она осела на неровный, выщербленный пол и терлась о его плиты, открывалась она от простого нажатия, и вы сразу оказывались под крышей, так как потолка не имелось; в общем вы попадали вроде как бы на антресоли, под созвездия, под множество светил сразу, коими являлись дыры в черепице. А окон и подавно не было: из-за отсутствия стекол их
