набок...
Вдруг зацвел салат, поднялись стебли цинний, великая сила земли, которую долго пригнетали, вновь дала о себе знать.
А Тапонье, что ж вы от него хотите? Дела шли без него, ему оставалось только ничему не мешать, и он сидел на скамейке, положив рядом с собой пакет табаку.
— Привет, Жозеф, куда путь держишь?..
Но Жозефу, прежде чем разглядеть, с кем ведет речь в данном случае Тапонье, нужно прогнать множество других лиц, маячащих впереди; так сколько же ему лет, Тапонье-то? Пятьдесят? Сильный еще и крепкий, вот он сидит в голубой рубахе с красным поясом, большеголовый, краснолицый, с редкими белесыми волосами, коротко стриженный, сквозь волосы просвечивает темная кожа, — он делает Жозефу знак приблизиться.
— Ну как, поумнел? — спрашивает Тапонье.
Жозеф говорит «да», потом говорит «нет», что-то бормочет и начинает хохотать.
— Вернулся на путь истинный?
Мадам Жаке на кухне, она говорит Жоржетте:
— Он ходил даже к Дюшу, чтобы сообщить ему, что у него заберут обратно виноградник; а потом сходит к Раппа, он у нас брал в наем луг...
Она продолжает:
— Что меня беспокоит, так это та женщина. Что она вам говорила в тот вечер?..
— Она говорила о Пенже.
— А еще о чем?
— И больше ни о чем... Ах, да, она еще говорила о себе.
— И еще?
— О нас тоже говорила.
— Шесть пар простыней, — говорит мадам Жаке, — достаточно вам будет? У меня еще есть две старые, я их вам отдам. Будет восемь пар... Дюжина салфеток... Отметь это у себя. .
Жоржетта вырвала страницу из старой записной книжки, что лежала в кухонном ящике: листок бумаги в клеточку с полями, очерченными красными чернилами.
Она помусолила кончик карандаша.
— Чтобы ничего не было забыто, — говорит мадам Жаке. — Шесть пар простыней, салфетки, тебе останется только сшить наволочки, сколько их?
— Шесть.
— Тоже шесть? Ты отметила? Ну и хорошо. Теперь посуда...
Потом она опять сказала:
— Что касается его, он мертв и лежит в земле. Но есть еще она...
— О! Она сказала нам, что хочет уехать.
Мадам Жаке сказала:
— Правильно сделает. Но когда?
— Скоро.
— Тем лучше, — сказала мадам Жаке, — но это все-таки не объясняет, почему вы в тот вечер отправились туда... В этом не было никакой необходимости.
— Это мне пришло в голову.
— Почему вдруг?
— Не знаю.
— А она, она-то зачем пришла?
— Не знаю.
— Ну так, — сказала мадам Жаке, — я тебе советую поглядывать за ним. (Она говорила о Жозефе.) Постарайся, чтобы он больше не пил. Он распрощался с этими лодками, — прекрасно, но он капризен, а кругом столько всего заманчивого...
Под окном во множестве поднялись циннии, на отростках появились уже новые бутоны, вытянув во все стороны свои свернутые в виде иголок лепестки, они, раскрывшись и показав себя изнутри, дают полюбоваться своим прекрасным разноцветием.
Послышался скрип кухонной двери.
Жозеф сказал:
— С Дюшу все улажено, только он просит, чтобы ему уменьшили плату, которую он должен внести.
— Почему?
— Он говорит, что его не предупредили заранее, а он рассчитывал на этот виноградник в будущем году, и ему пришлось потратиться.
— Потратиться?
— Да, он сказал, что купил удобрения больше, чем ему надо в этом году.
— Ну так забери у него удобрение. Я заплачу, — сказала мадам Жаке.
И перейдя на другое:
— Агостино по первому разу уже прошелся. Дня через три-четыре он вернется, чтобы пройтись по второму разу.
Потом она сказала Жоржетте:
— Хочешь пойти посмотреть?
И они втроем поднялись в комнаты, уже оклеенные новыми обоями. В спальне обои светлых тонов с маленькими букетиками полевых цветов; мадам Жаке они не нравились, но она уступила сыну.
Окна широко распахнуты. Поверх садов и крыш с розовой черепицей виднелось лениво плескавшееся озеро; от него исходило сияние, от неба — тоже. Здесь день не только спукается, но и поднимается; получается как бы двойной день, в котором они сейчас пребывали, и было хорошо. Прямо против них на просторе озера легкая голубая дымка; легкая серо-голубая дымка и спокойствие, без малейшего дуновения ветерка, без единой волны (это возвращается хорошая погода).
Вдруг взрыв потряс гору; потом второй, третий, а всего — шесть.
Полдень. Взрывают скалы.
Жозеф сказал:
— Они торопятся. Должна прибыть новая шаланда.
Но где истина? Где то, что существует в действительности, а не только в наших головах? Где то, что пребудет вечно, а не временно?
Ему вспомнился день, когда он взял за руку Жоржетту и сказал ей: «У тебя пятно на руке»; может, то, что воистину существует, запятнано. А без пятен только то, что нами выдумано.
Он сказал Жоржетте: «У тебя зубы кривые»; но, может, это оттого, что она живая; поэтому в другой раз он ей и сказал: «Я люблю кривые зубы».
Ибо разве не нужно любить то, что есть, и таким, каково оно есть? Или надо любить то, что не существует, из-за его большей красоты? Или еще: найдется ли такое место, где то, что есть, и то, чего нет, премирится? Красота с протяженностью, протяженность с бытием.
Таков савойский парень: забавный парень.
Сегодня вечером ему предстояло пойти к Раппа, чтобы уладить вопрос с лугом, который Раппа взял у них в наем. Он жил на другом конце деревни в доме, который стоял на верху дороги, ведшей в порт со стороны карьера, немного выше дома папаши Пенже. Жозеф сказал: «Я пошел». Было шесть часов.
— К ужину вернусь, подождите меня.
Женщины стали его ждать. Ужинали они в половине восьмого: в восемь часов его еще не было.
Они не стали больше его ждать и поели вдвоем; но вот скоро будет половина девятого, мадам Жаке сказала: «Он остался, наверное, у Раппа».
— Я пойду за ним, — сказала Жоржетта.
— Ты думаешь, так будет лучше?
— Да, так лучше.
— Может, и вправду, — сказала мадам Жаке.
Жоржетта только накинула шаль на плечи. На дворе уже была ночь: зима не за горами. Еще светлое небо повсюду утыкали звезды; чуть светлее его самого, они напоминали маргаритки на лугу, покрытом пылью. Возвращалась в порт не видимая глазу шаланда, но вдалеке слышался шум, похожий на шлепанье венчика, которым взбивают крем. Потом шаланда затихла; но тут зазвучало механическое пианино, звуки которого разнеслись далеко, и Жоржетта остановилась, она подумала вдруг: «Он, может быть, вовсе и не у Раппа».
Пианино, кафе. «А кто его знает, думает она... Не лучше ли пойти сперва в кафе и убедиться, что его там нет?»
Слышен шум цепей: шаланда бросает якорь; механическое пианино смолкло. Жоржетта пошла по тропинке. Рыбаки еще не выгрузились из шаланды.
