На площади — никого, она — как большая комната, из-за низких платанов с густой листвой, образующей одну сплошную поверхность и закупорившей пустоты между ветвями, как замазывают штукатуркой трещины на потолке. На площади темно, лишь на заднем плане сверкает огнями кафе, а в освещенном проеме его двери стоит какая-то темная фигура, уперев кулаки в бока.
Это все разглядела Жоржетта, она сказала: «Добрый вечер, мадмуазель».
Она не тотчас же услышала ответ; по движению головы поняла, что ее разглядывают: она стояла против света.
Ее видят, а ей не видно. И она еще раз говорит: «Добрый вечер, мадмуазель», но в ответ — ничего. Тогда Жоржетта произносит: «Не у вас ли мосье Жаке?»
Ей отвечают:
— Нет, его тут нет.
— А где он?
— Не знаю.
Возможно, Жоржетта сделала недоверчивый жест, потому что ей дали дорогу:
— Можете сами убедиться; входите, мадмуазель. Пропуская ее, занавеску с двери откинули.
Она увидела, что и вправду в кафе за столиком сидело только двое мужчин, они спорили, не обращая внимания на то, что происходит вокруг.
И Жоржетта произнесла:
— Благодарю вас, мадмуазель.
Но ей ответили:
— О! Вы понимаете, что, если б я захотела, он был бы здесь.
Жоржетта повернулась, чтобы поскорее идти к Раппа, но ей сказали:
— Вы ищете его? Прекрасно, только это вам предстоит все время делать, искать его — основное ваше занятие.
Над ней смеялись. А она не могла ничего ответить. Шаланду как раз разгружали; она углубилась в темноту улочки. Она услышала сзади крики: «А! вот и вы, мадмуазель Мерседес». Потом один из мужчин: «Мадмуазель Мерседес, у меня кое-что для вас есть. Подождите немного, мы пойдем перекусим и вернемся обратно».
Рыбаки поднимались следом за Жоржеттой по той же улочке, а Жозеф в это время был как раз на другом ее конце; еще не видя Жоржетты, он почувствовал, что она приближается. Он пошел по направлению к ней, но вдруг спрятался за углом дома папаши Пенже, сказав себе: «Если она догадается, что я здесь, все будет хорошо, если же она не догадается, что я здесь, тем хуже для нее. Если она догадается, что я здесь, значит, она меня любит».
Он играл: «орел или решка»? Зачем?
«Она идет от кафе, и там она меня не застала; найдет ли она меня там, где я есть?» — думал он, стоя возле наполовину разрушенной лестницы, посреди камней и сорняков.
Она пришла, прошла мимо; она даже не повернула головы в его сторону.
Тогда он уселся на большой камень, который приткнули к стене, и с горечью рассмеялся про себя. «Вот таковы они все, эти девицы, — говорил он себе. — Она идет к Раппа; тот ей скажет, что меня у него нет».
С площади доносился голос Клериси.
— Сколько он тебе дает? Этого мало, — говорил Клериси. — Сто пятьдесят лошадиных сил, понятно? Ездки по два часа в любую погоду. То есть одна ездка за день, ну две, с механическим разгрузчиком. Рабочих рук — в два раза меньше. Для патрона — выигрыш.
— Да, все верно, — говорил Дюбуло.
Третий человек (механик):
— Надо будет еще посмотреть.
Они остановились посреди улицы, как раз напротив Жозефа, а он думал тем временем: «Значит, в любви нет правды? Ведь она меня любит, но проходит мимо и не знает, что я здесь».
— Нужно будет сходить за патроном.
— А где он живет?
— В Бувре.
— Да, но это же акционерное общество...
— Неважно, он директор. Надо только сказать: «Господин директор»... ему это льстит.
Она возвращалась. Она снова спускалась по улице. Она в обратном направлении проделывала тот же самый путь. Она шла не так быстро. Между домом Пенже и соседним был узкий темный проход, так что теперь она так же, как и тогда, не могла заметить Жозефа.
— Мы ему скажем: «Или так, или мы бастуем». Нужно будет договориться с теми, что работают на карьере.
— А! Это вы, мосье Клериси.
Он оборвал себя, а когда Жоржетта подошла, сказал:
— А! Это вы, мадмуазель Жоржетта. Что вы тут делаете?
— Вы не встречали его?
— Кого?
— Жозефа.
— Да нет, сами видите, идем... А как вам известно, он больше нам не попутчик. Что вы хотите? Он бастует. Он начал раньше нашего...
Ребята рассмеялись.
— А вы были в кафе? Если он там, скажите, чтобы он нас подождал, мы только слегка закусим и минут через двадцать вернемся.
Но она сказала:
— Его там нет.
— А! — сказал Клериси, — что ж он теперь делает? Как себя чувствует?
И добавил:
— Лунатик.
А он стоял в это время за стеной. «Что есть истина? Если бы это действительно было то, что не существует. Ведь то, что существует, лжет».
— Если мы его встретим, дадим знать... До свидания, мадмуазель.
— До свидания.
И мужчины заспорили, поднимаясь вверх по улочке, по которой она только что спустилась; через некоторое время Жозеф увидел, как она повернула к портовой площади.
«То, что существует, ничтожно, — думал Жозеф, — это все повторяется. К тому же это не длится бесконечно, а исчерпывает себя. А есть вещи вечные?..»
Он встал, поднялся по шаткой лестнице. Дверь упала, петли не выдержали ее тяжести; ему нужно перешагнуть через упавшую дверь. Деревянная кровать рухнула; дранка крыши сваливается; на земле валяются осколки бутылки, старые газеты. Много камней; должно быть, прибегали мальчишки из окрестностей и все тут привели в негодность; ему бросается это в глаза, когда он чиркает спичкой в потоке воздуха, это еще и паутина, провисшая под тяжестью пыли и похожая на грязное белье, развешанное по углам. Вот оно, то, что существует. Это уходит, это не длится. А он, его унесли. А был ли он вообще? Кто о нем вспоминает? Он ушел, дом его ушел. То, что на земле, долго на земле не задерживается.
Он опять чиркает спичкой, стараясь обнаружить на матраце место, где лежал папаша Пенже, под одеялом из коричневой лошадиной шерсти с красной каймой и большой дырой посередине: жалкий маленький сверток, гораздо короче обычного человека, и когда пламя свечи шевелилось, он тоже слегка шевелился. Даже и свертка больше нет. Продырявленный матрац валяется на полу. Как, однако, тщедушно было его тело, невесомо; Жозеф вспоминает слова жандармов: «Не тяжела ноша». — «А сколько?» — «Тридцать кило, даже и того нет».
Он вышел из дому.
Куда он идет? И сам хорошенько не знает: ведь на свете ничто не вечно. На склоне он поддается весу собственного тела и идет туда, куда тащит его этот вес. Так он приходит
