испортилось настроение, но он не двигался с места; однако она уходит, она идет быстрым шагом и даже не обернулась; что ж, ему ничего не оставалось, как последовать за ней.
А она, услышав, что он идет за ней:
— Нам потребуются свечи. Лавка, должно быть, еще открыта.
Понадобилось сделать небольшой крюк; лавка, куда они пришли, была освещена. Он вошел.
А потом он чиркал спичками: держа их между ладонями, он освещал ими шаткую лестницу, по которой они оба поднимались; затем они зажгли две свечи, которые стояли прямо, закрепленные оплывшим салом, на старом сундуке, занимавшем самое скромное место.
Так им было его видно. Они положили его на кровать и отошли от него. Он лежал на старой деревянной кровати с продавленным матрацем, весь собравшись в небольшую кучку. А они, и он, и она, сидели на табуретах. И кровать будто бы немного шевелилась временами из-за пламени свечей, и тот, кто был на ней, тоже будто немного шевелился, а потом это прекращалось.
Жозеф очень тихо сказал:
— Что будем делать?
— Посидим немного возле него, а потом поищем кого-нибудь. Он не должен оставаться один, это очень грустно.
Он сказал:
— Что с тобой, Жоржетта?
— Ничего.
— Ты взяла ключ от твоей комнаты?
— Да.
— Тебе не холодно?
— Не холодно.
— Но ты дрожишь. Так ли уж нужно было приходить; завтра рано утром они положат его в гроб.
Она не отвечала. Он лежал на кровати и был короче обычного человека, такой спокойный, такой умиротворенный. Мешки, в которые его засунули, не стали распахивать. Он не шевелился в своем покрове, но вот пламя свечей дрогнуло, и он как будто тоже опять немного шевельнулся.
Вдруг она сказала:
— А можно на него посмотреть?
— О чем ты думаешь? Его нельзя трогать, — сказал Жозеф.
— А все из-за ворон, — сказала она.
— Откуда ты знаешь?
— Отец сказал.
Они тихонько переговаривались. Время от времени комнату вплоть до самых укромных уголков освещал яркий свет, вливавшийся через дыры в крыше и мимоходом задевавший свет свечей. В конце концов они замолчали, примостившись в неудобных позах друг подле друга, она — держа руки в провалившейся между коленями юбке, он — положив локти на колени.
Дождь перестал.
Тут до них донеслись с улицы шаги; кто-то остановился перед домом, потом стал подниматься по лестнице.
Входя, Жозеф не преминул закрыть за собой дверь; но в дверь стучали.
Он сказал: «Кто бы это мог быть?» Поднялся, пошел отворять.
Она сказала: «Можно войти?»
Она сказала: — Сейчас будет гроза, я принесла вам зонт.
Он впустил ее, она казалась удивленной и подошла к кровати со словами: «Добрый вечер, мадмуазель». Показав на жалкую темную кучку чего-то неопределенного, спросила: «Это он?»
— Боже мой! Это и все-то, что от него осталось, не много же. Хотя он не был крепышом. Знаете, — говорила она, — это был хороший клиент… Я так и думала, что вы здесь. Можно мне посидеть немного?
Они оба молчали; она, казалось, не заметила этого; она села.
— Мы ведь друзья. Да и потом, в подобном случае все друзья. Вы хорошо сделали, что пришли. Нельзя жить по-звериному, завтра утром я пойду закажу ему венок… И знаете еще что, когда вы уйдете, здесь останусь я. . Я схожу за госпожой Ташрон… Она наверняка придет посидеть возле него. Ведь клиентом был, и хорошим клиентом… Помните, — обратилась она к Жозефу. — Он пел одну песню. Как кстати она была.
Снова пошел дождь, вдали послышались раскаты грома.
— Он чего-то искал в этой песне; что же он в ней искал?
Она сказала:
— Он искал некое лицо... Помните, там было: «До края света..» Край света, — это быстро наступает. Что вы об этом думаете, мосье Жозеф? А как насчет кюре? — еще сказала она, — его предупредили?.. Ах, да, ведь это самоубийца. Ну и что из того, я завтра утром пойду схожу за ним.
Кровля над ними протекала, и вода, проникая сквозь дыры, падала на пол с шумом небольшого водопада.
— Видите, — сказала она, — я хорошо сделала, что пришла.
Гром громыхал почти беспрестанно с резкими раскатами, как бывает, когда играют в кегли и мальчик, который их поднимает (его зовут кегельщик), проворен и ловок.
— Для садов это как нельзя лучше, — говорила она. — Мосье Жозеф, вы все молчите. Вы так печальны, мосье Жозеф... А вы знаете, что ваши товарищи собираются бастовать?
Она села на край стола, скрестив и вытянув перед собой руки; она продолжала:
— Да, да, это правда, но мне сказали, что вы вышли из игры. Мне сказали, что вы женитесь. А как скоро?
Он смотрит на нее снизу вверх.
— Дело в том, что я не знаю, буду ли я здесь в день вашей свадьбы; мне надоело тут, я, возможно, уйду. А вам, видать, тоже все надоело?
— Мне?
— Да, вам; о, я-то знаю... Здесь все ничтожно. И жизнь ничтожна, а? Да и потом она быстро проходит.
Он сказал:
— Тем не менее в жизни есть прекрасные вещи.
— Что же, например?
Он не знает, зачем он говорит, но он говорит.
— Да, — говорит он, — временами... Есть, например, необыкновенный свет. Оно белое, розовое, оно легкое.
— А! Вы о цирке... Мадмуазель, — сказала она, — он вам уже говорил об этом своем цирке? Знаете, это было однажды вечером, когда его товарищи ушли в плавание, а он остался... Цирк, — говорит она, — он же кочует... Но раз вы женитесь...
IX
«Есть вещи истинные и ложные, — вот что он себе говорил; как сделать так, чтобы можно было в этом разобраться? Одно существует само по себе, а другое выдумывают; как узнать, где начинается одно, где кончается другое? Что-нибудь сияет, и за этим идут; вот только если оно сияет, значит ли это, что оно не истинно?»
Он шел по дорогам и грезил, его останавливали и спрашивали: «Ну как ты?»
А он отвечал: «Кто это?» смутно различая перед собой людей, которые его останавливали: молодой человек с палкой или кто-то стоявший в дверях своего дома, человек лет сорока. «Жозеф, тебя давно не видать», он что-нибудь отвечал и шел своей дорогой, ведь не в этом жизнь, а в чем тогда?
Тапонье оставил свое занятие. Он говорил: «Теперь я рантье». Он сидел теперь на скамье возле своего дома, находившегося недалеко от дома мадам Жаке и на том же выступе горы.
А случилось то, что снова забили источники; земля в садах изменила цвет, появились улитки, тащившие на себе свои раковины, которые сидели на них, словно шляпы, надетые
